Время близилось к десяти. Смеркалось. Григорий Максимович предложил ехать. Агриппина Федоровна в недоумении развела руками:

– Нет у нас одного, не знаю, что и делать?

Цветаев взглянул на ручные часы:

– Как же быть? Мне нужно к одиннадцати в райком партии… ждать не могу. А завтра машина целый день занята.

– Ничего, – ответила Агриппина Федоровна, – мы пешком придем. – Она вышла на дорогу проводить Цветаева. – Ты прости, что так вышло нехорошо, – с досадой в голосе сказала она.

Григорий Максимович вгляделся в ее расстроенное лицо, тревожно приподнятые брови и сказал, посмеиваясь:

– Не волнуйся, придет ваш парень.

– Я знаю, что придет, – в раздумье ответила Фадеева. – Но меня тревожит этот поступок его… Знаешь что, Гриша, – вдруг оживилась она, – а ведь для нашего Сафронова это будет хороший урок.

– Урок неплохой, но все же мне неприятно, что мы так негостеприимно встретили вас… Тридцать километров пешком!

– Мы сами виноваты, – твердо ответила Фадеева.

Цветаев сел в кабину, кивнул головой опечаленным подросткам, стоявшим около машины, и, с улыбкой взглянув на Фадееву, сказал:

– Если на рассвете машины не будет, идите пешком. Во всяком случае, завтра мы обязательно увидимся.

Машина загудела и тронулась. Последние слова Цветаева донеслись уже издали. И не успел грузовик скрыться за горой, как в кустах послышался глухой, громкий голос Сафронова:

– Иду, иду, не волнуйтесь!

Он приблизился к костру, который вновь разводил Чернилин. Его встретили молча.

– Где вы были, Гена? – спросила Агриппина Федоровна.

– Я писал стихи.

– Вы ушли далеко и не слышали, как вас звали? – продолжала спрашивать Агриппина Федоровна.

– Я писал вот здесь, на омуте. Я слышал, но не мог оторваться…

– Слышали и не оторвались? – с возмущением переспросила Фадеева. – А вы забыли про наш уговор, уговор всего коллектива – никуда не уходить и явиться сюда по первому зову?

– Помню, но вы сами знаете, Агриппина Федоровна, что значит оторваться и потерять нить.

– Я очень хорошо это знаю, Сафронов, – с прежним возмущением сказала Агриппина Федоровна. – Вы не знали, что пришла за нами машина?

– Нет, слышал.

– И мы не уехали из-за вас, отпустили машину, которую в такую горячую пору прислал за нами колхоз. Вы это понимаете, Сафронов?

– Но я привык считать, – не сдавался Сафронов, – что творческая работа – святыня…

– У настоящих поэтов… – проворчал над ухом Сафронова Новиков.

Но Геннадий сделал вид, что не слышал этой реплики.

– Какой эгоист! – горячо воскликнула Стася, и все, как будто по команде, отошли от Сафронова. Он стоял один возле костра в упрямой, надменной позе, точно хотел сказать всем: «Я не виноват, что умнее, лучше, талантливее всех вас и вы меня не понимаете».

– Как же теперь быть? – спросил Новиков Агриппину Федоровну.

– А теперь так, – сказала она, – готовьте постели, ложитесь спать, а на рассвете отправимся пешком.

– Тридцать километров! – с ужасом воскликнула Стася. – Мы же с вещами!

– Что же делать? – возразила Агриппина Федоровна. – Не возвращаться же с позором в город!

Фадеева говорила твердо, спокойно, и все почувствовали, что она все это уже хорошо обдумала и даже как будто бы радовалась тому, что на рассвете пойдут они пешком тридцать километров.

Стася же была в отчаянии. Последние слова Агриппины Федоровны убедили ее в том, что надеяться на машину не приходится. Она с сожалением посмотрела на свои белые замшевые сандалии и повторила нарочно громко, чтобы Сафронов слышал:

– Какой эгоист! – В этот момент она ненавидела Сафронова.

Елена растянула на толстых ветвях сосны свой жакет и прилегла – попробовала, удобно ли будет. Постель свою она нашла превосходной и пошла посмотреть, как устроились под елками Вера и Агриппина Федоровна. Стася взгромоздилась на ту же сосну, где собиралась ночевать Елена. Чернилин, как верный страж, прилег под деревом. Остальные разместились на песчаном берегу речки.

Стало совсем темно. На безлунном небе загорелись звезды. Над горой повис ковш Большой Медведицы. Речка тихонько пела, словно ласковая мать усыпляла своего малютку. Изредка всплескивала рыба, а в кустарниках попискивали чем-то встревоженные птички да иногда доносился тихий хруст валежника под неосторожной лапкой маленького зверька. Стояла тишина. Торжественная тишина ночи в лесу, тишина, которую человек боится нарушить.