Боюсь лишь того, что он исчезнет. Вот-вот провалится пол, и я окажусь в новом месте. С новым мучителем.

Потому обнимаю Каллена так сильно. Потому, плача, не позволяю отодвинуться даже на миллиметр. Этот мужчина – все что у меня осталось. Если потеряю ещё и его, надеяться на что-либо поздно. Защитников не осталось, как и тех, кто мог бы принять огонь на себя.

Я одна.

– Я думала, что получится… он говорил, что бесполезно, а я не верила… мы спали… больно… - из ниоткуда взявшийся поток слов вытекает из меня горьким шепотом. Не могу остановить его ровно так же, как и контролировать. Губы сами решают, что говорить. Делятся кошмаром, не в состоянии больше держать это безумие в себе. И от каждого нового слова, от каждой фразы, отзывающейся в глубине сознания яркой картинкой-воспоминанием, становится тяжелее дышать, а количество слез удваивается.

– Не будет больно, - убеждает Эдвард, подтягивая край одеяла к моим плечам, кутая в него, словно бы я дрожу от холода, а не от рыданий. – Все закончилось.

– Там было снежно… - стону, будто бы не слыша его, продолжая, - я бы никогда не пошла, если бы не снег… я так боюсь снега…

– Снег растаял, - нежно напоминает мужчина, легонько укачивая меня, как ребенка, из стороны в сторону в своих руках.

– Эдвард, он меня не отпустит, - зажмуриваюсь, признавая очевидное. Смаргиваю слезы, устраиваясь на его плече. – Я ему принадлежу…

– Ты принадлежишь себе – и точка, - отрезает Каллен, качнув головой, - не говори глупостей.

– Договор есть, по нему…

– Никаких договоров нет и не будет, Belle. Не нужно плакать.

Растирает мои предплечья, не меняя позы и по-прежнему держа в объятьях.

На миг я чувствую себя маленькой девочкой. Той самой семилетней Беллой, которая сидит на коленях у папы, доверчиво прижавшись к его груди после яркого страшного сновидения. Покачиваясь в кресле-качалке, он гладит мою спину, убаюкивая негромкой колыбельной. С ним тепло и безопасно, с ним я уверена, что ни одно чудовище ко мне не приблизится. И то самое чувство, невероятное, казалось бы, потерянное, возвращается.

Безусловная вера – вот что я сейчас испытываю. Как когда-то к отцу, так сейчас к Эдварду. Моему теплому, темному, но такому нужному, такому важному мужчине.

Запоздало обнаруживаю, что даже то положение, в котором я нахожусь, полностью соответствует далекому прошлому.

Устроив меня на своих коленях, Эдвард сидит на смятых подушках и покрывалах, опираясь о спинку кровати. Джером спит на противоположной половине. Каким-то чудом от моей истерики он не проснулся. Стало быть, его папа сделал все, чтобы её заглушить.

Хорошо…

– Тебе не больно? – капелька волнения в голос все же проскальзывает. С надеждой на отрицательный ответ чертов вопрос все же задаю. Глаза сами собой находят его правую ногу…

– Нет, - усомниться в словах не приходится – ласковые пальцы способны убедить в чем угодно, - не беспокойся.

Ладно. На новое беспокойство сил и правда больше не осталось…

Повисает короткая пауза. Нарушаю её я сама – впервые, на удивление.

– У меня никого кроме тебя нет, - практически ровно, честно произношу я немного изменившимся голосом. Так хочется сказать! До боли… Пусть знает и делает после все, что угодно.
– Вы с Джерри… все, что у меня осталось.

Всхлипываю, быстро выдыхая. Похоже, я переоценила свои возможности – рыдания подступают с новой силой.

– Нас хватит, - шепчет Эдвард, наклонившись к моему уху. Ладонями проходится по щекам, стирая бесконечную соленую влагу. – Мы никому тебя не отдадим.

Слабо улыбаюсь, тронутая его словами. Не сомневаюсь в их искренности ни на йоту. Помню, как сама такое говорила.

– Спасибо…

– Кто и что мне говорил про благодарности? – усмехнувшись, он разглаживает мои волосы, убирая их с лица. – За что там не стоит говорить «спасибо»?

Мой смешок сквозь слезы вызывает у него одобрение.

Помолчав пару следующих минут, позволив мне свести к минимуму редкие всхлипы и окончательно согреться под толстым одеялом, он все же произносит свою просьбу:

– Поспи.

Судорожно вздыхаю, морщась, будто от боли. Ещё одного подобного сновидения я не выдержу!

– Я боюсь, - откровенно признаюсь, сильнее обнимая его.

– Бояться нечего.

– Ты не можешь приказывать моим снам…

– Я все могу, - чуточку самодовольства проскальзывает в его голосе, вселяя мне немного оптимизма и веселя, - ты сама так сказала.

– Ладно… - сдаюсь, нехотя разжимая руки и уговаривая перепуганное сознание позволить мне поспать. Голова болит, глаза пощипывают, а состояние горла и вовсе оставляет желать лучшего. Я не готова для бодрствования. Спокойный и глубокий сон был бы наилучшим лекарством для всего этого из когда-либо придуманных. Если бы был…

Я не скрываю той нервозности, с которой возвращаюсь на подушки. Эдвард прекрасно её видит – слепой бы увидел – но не подает виду. С совершенно безмятежным выражением лица укладывается рядом, прижимая к себе. Чувствую спиной его грудь, неровно выдыхая.