Потом мы покорно идем за Крессидой по улицам Шлака. Точнее, по тому, что от него осталось. Как и в прошлый раз, дорога усеяна останками людей. Китнисс, равно как и Гейл, бледнеет еще сильнее, стараясь смотреть куда-то в сторону, лишь бы не видеть всего этого. Она держится от меня в стороне. Я прекрасно знаю, что если я обниму ее сейчас, она покажется слабой. А Китнисс этого не хочет. Она сильная. Точнее, старается казаться такой .

Когда мы добираемся до дома Гейла, его тоже заставляют побродить среди развалин. Только вот в отличие от Китнисс парня засыпают тонной различных вопросов. Обо всем. О Шлаке, о школе, о семье и работе. Крессида просит его еще раз рассказать о той бомбежке. Китнисс чуть наклоняется вперед, вслушиваясь в каждое слово друга. Он замечает ее взгляд, и, заканчивая рассказ, смотрит прямо на нее.

Затем мы тащимся в город. У развалин пекарни Китнисс инстинктивно поворачивает голову в сторону моего дома и чуть замедляет шаг. Но затем трясет головой и снова идет дальше. Мы ничего не снимали здесь лишь потому, что делали это раньше, еще когда Китнисс и Финник были в Тренировочном центре. В самом начале тренировок.

Когда мы подходим к искореженному куску металла, который раньше был висельницей, Крессида интересуется, пытали ли нас когда-нибудь. Вопрос крайне неуместен для Китнисс и Финника. Парень лишь хмыкает и негромко говорит девушке:

– У меня в ушах до сих пор свист стоит, когда я вспоминаю об этом.

Она печально улыбается в ответ и тихо бросает:

– А я до сих пор помню кожаные колечки плети на белом кафеле. И свою кровь там же.

Финник обнимает ее за плечи, а Китнисс закрывает глаза. Есть что-то такое, что могут понять только они. В том числе и эти воспоминания. Гейл ревниво смотрит на эту парочку, а я лишь с удивлением отмечаю про себя, что я абсолютно спокоен. Наверное, потому что я знаю, что Финник и Китнисс просто друзья. У него есть Энни, а у нее… я.

Плутарх предлагает Гейлу показать путь, который проделали часть жителей в ночь бомбежки. Он снова звезда экрана, поэтому покорно идет впереди. Я стараюсь держаться где-то в середине, но замечаю, что Китнисс плетется в хвосте, поэтому замедляю шаг.

– Как ты? – заботливо спрашиваю я, приобнимая ее за талию.

К моему удивлению, она не убирает моей руки.

– Наверное, так же как и ты, когда приехал сюда в первый раз, - отвечает она монотонно.

Я молчу. Китнисс убирает выбившуюся прядь волос за ухо, спокойно смотря куда-то впереди себя. Мы уже добрались до Луговины и теперь перебираемся через забор. Девушка мрачнеет не то от того, что тут и там разлагающиеся останки, не то от того, что по ее лесу гуляет столько противных ей людей.

К тому моменту, что мы добираемся до озера, Гейл едва может связать два слова. Несмотря на сентябрь, погода еще жаркая, мы все обливаемся потом, особенно Кастор с Поллуксом в своих панцирях, поэтому Плутарх объявляет перерыв. Я старательно пытаюсь вспомнить, почему же он захотел спуститься с нами, а не остаться на планолете. Пока я размышляю, Китнисс стаскивает ботинки и носки и босиком бродит по песчаному берегу озера. Финник вскоре присоединяется к ней, и они негромко о чем-то разговаривают. Потом Крессида зовет обоих обедать. Взяв свои бутерброды, Китнисс, к моему удивлению, садиться не рядом с Финником, не рядом со мной, и даже не рядом с Гейлом, а устраивается возле Поллукса. Кажется, ей хочется помолчать. Я опускаюсь на землю недалеко от нее, чтобы иметь возможность слышать, что она рассказывает ему. Как это ни странно, никто не разговаривает.

Заметив что-то в ветвях, девушка толкает безгласого локтем, показывая куда-то. Я присматриваюсь и замечаю черно-белые крылья маленькой птички с хохолком. Поллукс указывает на брошку Китнисс. Та кивает. Это сойка-пересмешница. Она что-то негромко говорит ему, а тот воодушевленно кивает. Прожевав остатки своего бутерброда, девушка прочищает горло и негромко свистит четыре нотки. Мелодия Руты. Все головы тут же поворачиваются в сторону девушки. Китнисс, кажется, этого не замечает или не желает замечать. Она смотрит, как лицо Поллукса заливается восторгом, когда птички повторяют мелодию. Он сам что-то насвистывает, к моему большому удивлению. Сойки тут же повторяют. Телевизионщик радостно улыбается, снова и снова повторяя мелодию. Наверное, это его первый разговор за столько лет молчания. Музыка привлекает птиц. Новые и новые сойки садятся на дерево, под которым сидят Китнисс и Поллукс. Парень пихает девушку в плечо, а потом что-то выводит веточкой на земле. Мне не видно, что, но девушка минуту колеблется, а потом согласно кивает и поднимается на ноги.

– Хочешь услышать, как они поют песню? – спрашивает она у него. Девушка смотрит на птиц и негромко начинает:

В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки,

Где вздернули парня, убившего троих.

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Я мечтательно закрываю глаза. Голос у Китнисс не сильно изменился с тех пор, когда я впервые услышал его. А ведь прошло двенадцать лет…

В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки,

Где мертвец своей милой кричал: «Беги!»

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Птицы внимательно слушают. Во всем лесу стоит тишина, когда она поет. А Китнисс не верит мне, когда я говорю ей об этом.

В полночь, в полночь приходи

К дубу у реки,

Видишь, как свободу получают бедняки?

Странные вещи случаются порой,

Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?

Я открываю глаза и смотрю на нее. Она едва заметно дрожит, кажется, что с этой песней связано много воспоминаний. Должно быть, она думает об отце, который пел для нее эту песню.