– Я знаю, что он был кем-то вроде звезды для людей здесь, - продолжил он.
– Я никогда не был поклонником героя, но не мог сказать о нем плохого слова. Он мог быть дерзким, но он был вежлив и эффективен, и, казалось, хорошо выполнял свою работу, так что у меня никогда не было причин жаловаться.

– Он тебе что-нибудь говорил?
– спросила я.
– После того, как ты оставил меня в зале, а Константин и ты пошли обратно к офису королевы.

– Мы болтали немного по дороге в офис, о вечеринке и о том, что уже поздно.
– Папа пожал плечами. Мы оба были уставшими, но это все примитивно, не было никаких признаков того, что он недоволен мной.
– Он наклонился вперед, оперся локтями о стол и почесал затылок.
– Именно поэтому я никогда не считал это личным.

– Он не злился на тебя. Он пытался избавиться от канцлера, - сказала я, предположив то, что долго подозревала.

Папа кивнул:

– Правильно. Я не знаю, почему он выбрал меня, а не короля с королевой. Очевидно же, что у них больше власти, чем у меня. Но, может, они были следующими. Я не знаю.

– Что он говорил тебе, когда вы вошли в офис королевы?
– спросила я.

– Сначала он заставил меня поискать документ королевы, за которым я вернулся и которого, как я теперь знаю, не существовало. Я не понимаю, зачем он захотел, чтобы я искал на ее столе что-то, чего на самом деле не было, если только он не тянул время, но я не знаю, зачем он это делал.
– В задумчивости он потер подбородок.

– Ты думаешь, что он оттягивал свое нападение?
– спросила я, когда папа замолчал на мгновенье.

Он покачал головой, словно проясняя ее:

– Честно, я не знаю. Может быть. Или, возможно, он просто выжидал удобный момент.

– Пока наступит правильный момент?

– Да, должно быть.
– Он снова откинулся назад, его глаза устремились вдаль, поскольку он потерялся в воспоминаниях той ночи.
– Когда я наклонился, роясь в ящике стола королевы.

– Тогда Константин сказал: "Канцлер, мне очень жаль". И я повернулся, думая, что он извинялся за то, что положил документ не туда, и начал говорить ему, что все в порядке. Потом я увидел, что он вытащил меч.

– Я поднял руки и сказал: "Ты не обязан это делать. Мы можем просто поговорить".
– Папа замолчал, тяжело вздыхая.
– Константин один раз качнул головой и сказал: "Я ничего не могу сказать". Вот так это было.

– И тогда он ударил тебя, - спокойно добавила я.

– Я увернулся в сторону, недостаточно, чтобы полностью избежать клинка, но достаточно, чтобы он прошел в дюйме от моего сердца.
– Он прикоснулся к груди, потерев то место, где под рубашкой был скрыт шрам.
– Я вскрикнул и упал. Потом вбежала ты.

Я знала, что произошло дальше. Извинения Константина передо мной. Затем я бросилась на него, и он нанес мне удар в плечо, прежде чем исчезнуть в ночи.

Я наклонилась вперед, пристально глядя на отца:

– Мне нужно спросить у тебя кое-что, и это может показаться странным, но я хочу, чтобы ты был честен со мной.

– Я всегда пытаюсь быть честным с тобой, - ответил отец.

– Ты думаешь, Константин хотел убить тебя?
– прямо спросила его я.

Он провел рукой по волосам, убирая их со лба, и прошла минута, прежде чем, он заговорил:

– Ты знаешь, я много думал об этом тогда и не сказал никому правду, потому что она показалась мне безумной. А еще потому, что после меня, он причинил боль тебе, и я не мог простить его за это. Он не должен был нападать на тебя. Ты была просто ребенком.

– Папа. Ты не ответил на вопрос.

– Правда... нет.
– Ответил он почти печально.
– Я не думаю, что Константин хотел убить меня. Я даже не думаю, что он хотел причинить мне боль. Это не делает его лучше, чем он есть. На самом деле, это делает его хуже. Он почти убил меня и ранил тебя без какой-либо серьезной причины.

– Ты думаешь...
– Я облизнула губы, тщательно подбирая слова.
– Ты думаешь, что может быть у него была серьезная причина, просто мы не знаем какая?

– Он мог убить тебя, Брин, и нет никакой причины во всем мире, которая могла бы его оправдать, - просто произнес папа, и я не могла спорить с ним.

Если бы Константин убил моего отца, я бы даже не спросила, какие у него были причины. Но так как ему это не удалось, я позволила себе развить мысль, что было что-то, что заставило Константина стать невольным сторонником зла.

Хотя я хотела, чтобы в моем сердце была только месть, я была поражена словами отца. Или, точнее, рассказом отца о словах Константина, произнесенные им прямо перед тем, как нанести удар: "Я ничего не могу сказать".

Нечего сказать, или нам не о чем говорить. Нет, Константин ничего не мог сказать, словно ему не разрешили.

Чем больше я изучала Константина, тем меньше я, казалось, знала его. Все прошедшие четыре года меня преследовал тот факт, что я понятия не имела, почему Константин напал на моего отца, а сейчас его мотивы еще больше сбили меня с толку, чем раньше.