— Я даю вам честное слово, что арестованные не будут расстреляны… Да… Я готов перейти к красным… Нина, где моя скрипка? — Он хотел приподняться, но голова его бессильно упала на подушку. — Казаки, я ухожу от Покровского. Кто идет со мной?

Марина, не дослушав до конца, бросилась к доктору:

— Виталий Константинович! Он наш, наш!

Доктор удивленно посмотрел на Марину. Спрятав часы в карман, он поднялся с койки раненого командира.

— Кто наш, девочка? О ком ты говоришь?

— Офицер. Тот, что казаки привезли…

И Марина передала доктору подслушанный ею бред раненого.

— Да… Странно. К тому же наши кубанцы очень просили за него, — задумчиво бормотал доктор, привычно запуская пальцы в бороденку. Потом поспешно пошел за Мариной к раненому офицеру.

Тот продолжал метаться в бреду, время от времени произнося какие–то отрывки фраз.

— Как он, Виталий Константинович… не умрет?

Доктор, быстро взглянув на Марину, как бы в раздумье проговорил:

— Если осложнений не будет, то выживет…

Раненый, сбросив одеяло, стал снова метаться. Говорил

что–то об отце, о своей вине перед народом и опять звал казаков идти за ним к красным…

— Да, девочка, ты права, он стал нашим… — взволнованно сказал доктор и тяжело вздохнул.

— Мой Володька тоже вот в его чине был…

— У вас был сын?! — удивленно посмотрела на него Марина. — Вы мне никогда о нем не говорили…

Доктор нервно провел ладонью по своим коротко остриженным седым волосам и, задумчиво дернув бороденку, произнес:

— Бичерахов его расстрелял…

— За что? — невольно вырвалось у Марины.

Доктор насупился.

— За что? Да за то, что он не захотел против своего народа восстать и честным до конца остался! — Он сердито насупил брови и отвернулся, чтобы скрыть от Марины свое лицо. — Ну, девочка, пора за работу!..

… Прошло еще два дня. Раненый офицер уже не метался в бреду, а тихо лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал.

Доктор, чаще чем обычно, подходил к нему, щупал пульс, выслушивал и хмурил брови.

В конце четвертого дня измученная бессонными ночами Марина забралась в крытую санитарную повозку и заснула на ворохе соломы, накрытой конскими попонами. Проснулась она от громкого окрика красноармейца, разнимавшего дравшихся лошадей.

Быстро выскочив из повозки, она кинулась в дом.

Небольшой фонарь слабо освещал комнату. Марина быстро наклонилась к раненому. В упор на нее умоляюще смотрели его глаза.

— Сестра, пить… — скорее догадалась, чем услышала Марина. Напоив его, она села на край постели.

— Хотите есть? Вы несколько дней почти ничего не ели. — И, взяв его горячие руки в свои, ласково улыбнулась. — Скажите, как вас зовут?

В его глазах отразилось удивление.

— Разве вам не сказали?

— Нет. Те казаки, что вас привезли, больше не приезжали. Последние дни шли большие бои; может быть, они погибли…

— А из штаба никто не приезжал?

— Нет, никого не было.

— Странно… а где же охрана? — медленно обвел он комнату глазами.

— Какая охрана? Вы же в лазарете.

— Да, но ведь я арестован.

По его лицу промелькнула грустная улыбка:

— Ах, да, понимаю… Я должен скоро умереть, и они оставили меня в покое. Удивительная гуманность со стороны его превосходительства. Передайте ему, сестра, что я очень тронут… — Он устало закрыл глаза.

— Вы не умрете! — Марина решила сказать ему правду. — И потом у нас нет никаких превосходительств. Вы — в одном из лазаретов Одиннадцатой Красной Армии.

Офицер широко открыл глаза. И в них Марина прочитала и недоверие к ее словам, и такую радость, что ей самой захотелось смеяться.

— Значит, моя сотня все же перешла к вам?

— Какая сотня?! — удивилась Марина.

— Та, которой я командовал и с какой хотел перейти на сторону красных.

— Не знаю, но вы теперь наш.

— Ваш, ваш… Для этого стоит жить. И я буду жить! Правда? Ведь я не умру?..

— Нет, нет! Вы будете жить!

Взгляды их встретились. Марина с досадой почувствовала, что краснеет.

В комнату, улыбаясь, вошел доктор.

— А, наш герой уже пришел в себя? Великолепно! Сейчас проверим пульс. А ну–ка, девочка, дай же и мне одну его руку, ты захватила обе.