— Вот что, товарищ Семенной! Надо, чтобы ты прощупал дорогу на Успенку.

Андрей замялся.

— Ты что, болен? Или в сотне что случилось? — заметил Батурин смущение Андрея.

— Нет, я ничего… только вот просьба есть к вам.

— Ну что ж, говори, чего хочешь?

— Разрешите жену разыскать.

— Жену? Где ж ты ее потерял? — улыбнулся Батурин.

И Андрей, волнуясь, рассказал ему про свою встречу с Мариной и про то, как она, думая, что он перешел к белым, обстреляла его из пулемета.

— Ну, а после ты ее не искал?

— Когда ж искать — ежедневно в разъездах. К тому ж, трое суток в бою был.

Батурин задумался. Потом, дружески положив руку на плечо Андрея, тихо сказал:

— Езжай в разъезд, а я ее сам найду. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я ее в твою сотню сестрой пришлю.

Сияя от счастья, Андрей опрометью сбежал с крыльца, прыгнул на испуганно всхрапывающего жеребца и помчался по улице.

Если Марина при встрече с Андреем сомневалась — предатель ли он, то сомнение сменилось уверенностью после того, как Андрей ускакал от красного разъезда.

Всю дорогу она сидела молча, прислонясь к пулемету, не отвечая на вопросы красноармейца. Сзади рысили двое конных, посланных начальником разъезда сопровождать Марину. Ее мысли невольно снова и снова возвращались к Андрею. Ей не верилось, чтобы он мог перейти к белым, и в то же время рассудок подсказывал ей, что измена эта вполне возможна. Разве Андрей не был вахмистром и георгиевским кавалером? Разве не могли его соблазнить золотые офицерские погоны? К тому же, ведь она сама, своими глазами, видела его в форме белого офицера, а дорога… ведь он спрашивал дорогу к ним!.. И потом ускакал от красного разъезда. И в ее сердце, борясь с любовью к нему, зарождалась ненависть, разгораясь тем сильнее, чем больше она убеждалась в его предательстве.

Приехав в лазарет, расположенный в небольшом хуторе близ Армавирского фронта, Марина увидела много новых раненых бойцов. Старичок доктор сбился с ног, делая в день до десятка неотложных операций.

И сразу же Марина была целиком поглощена привычной для нее работой. С утра до вечера перевязывая раненых, подавая нм лекарства, помогая врачу при операциях, она не имела времени думать о себе. Даже ночью стоны умирающих и мечущихся в бреду людей постоянно приковывали к себе ее внимание.

На другой день после возвращения Марины в лазарет двое казаков привезли на бурке раненого. Марина в этот момент делала перевязку командиру роты, которому только накануне отняли ногу, раздробленную осколком снаряда. Поговорив о чем–то с доктором, казаки бережно опустили на землю бурку и, повернув лошадей, ускакали.

Закончив перевязку, Марина подошла к доктору. Тот с помощью санитара отнес раненого под навес сарая и сейчас расстегивал его черкеску. С любопытством взглянув на раненого, Марина вздрогнула. На плечах у него блестели серебряные полоски офицерских погон. — Как он сюда попал, Виталий Константинович?

— Да вот двое кубанцев привезли, очень просили вылечить, говорили, что на днях заедут проведать его.

Заметив, что доктор никак не может стянуть с раненого черкеску, Марина нагнулась и стала помогать ему раздевать офицера.

— Где ж они его взяли? — задумчиво прошептала она, ловко разрезая ножницами запекшийся кровью чекмень.

Через час раненый был переодет в чистое белье, а рана его обмыта и перевязана.

Доктор, моя руки, задумчиво посмотрел на Марину, льющую из медного кувшина воду.

— Молодость, девочка, великий лекарь. Рана в грудь навылет, но в его возрасте… может выжить. — И, сняв с ее плеча полотенце, внимательно посмотрел ей в глаза: — Что–то ты, девочка, такая скучная? Из дому плохую весть получила, что ли?

— Нет, Виталий Константинович, я ничего…

Видя, что Марина опустила голову, доктор ласково взял ее за руку и усадил на крыльцо.

— Чего там нет — выкладывай, что у тебя за горе. Может, вдвоем что–нибудь придумаем.

И пока Марина, волнуясь, бросала скупые слова о своей встрече с Андреем, доктор, нахмурив брови, сердито теребил седую бороденку.

Кончив рассказ, с блестящими от невыплаканных слез глазами Марина молча прижалась к плечу доктора.

— Плохие наши дела, девочка, — тихо проговорил доктор, ласково гладя ее волосы. — Ну, ничего… годы твои молодые. Встретишься с другим и полюбишь его сильней, чем своего Андрея. Вот, смотри: наш прапорщик, — так доктор в шутку называл командира батареи Минаева, — по тебе прямо сохнет, а тебе хоть бы что. Да разве он один… Андрей ведь твой, выходит, дрянной человек оказался… Из–за блестящих погон правды не разглядел…

Доктор сердито дернул бороденку и, видя, что Марина немного успокоилась, поднялся:

— Ну, девочка, мы с тобой засиделись. Надо раненых кормить да готовиться к отъезду. По всему видно, что наши не сегодня–завтра должны город взять…

Целый день метался офицер в бреду. К вечеру он пришел в себя. Марину поразили его глаза. Большие, синие, они смотрели на нее настороженно и, как показалось ей, с недоверием.

Наклонясь над ним и подняв его голову, она дала ему из стакана глоток вина. Положив его голову на подушку, она хотела подняться, но, заметив, что он шевелит губами, наклонилась к нему еще ниже.