— Слушаю, господин есаул.

— Пришли в штаб десять человек из второго взвода и поставь караул около подвала. Начальника караула назначь сам. Скажи ему, что без меня, кто бы ни требовал, арестованных не давать. Да пришли мне лошадь, я здесь подожду. Понял?

— Так точно, господин есаул.

Вахмистр опрометью кинулся на улицу.

Кравченко медленно, заложив руки за спину, пошел через двор в сад.

За его спиной раздались поспешные шаги. Кто–то торопливо произнес:

— Господин есаул, ваше высокородие!

Кравченко обернулся. Перед ним, вытянувшись, стоял урядник.

— Тебе что?

— Ваше высокородие… Как же так, а наш караул, выходит, снимаете? — в голосе урядника зазвучала обида.

— Да! Я ночью увожу арестованных с собой. Все они приговорены к расстрелу, понял?

— Так точно! Только могли бы и мы их постеречь.

— Не твое дело. В приеме арестованных сейчас расписался я и поэтому ставлю своих людей. Иди на свое место.

Нина увидела входящего во двор Кравченко и побежала ему навстречу:

— А мы вас ждем! Обед уже давно готов… Вам в вашу комнату принести?

— Спасибо, Ниночка. Обедать я не буду.

— Почему так?

Мне нездоровится, Ниночка. К тому же я сегодня ночью уезжаю и мне надо собраться и отдохнуть.

Вот поешьте сначала, а потом и соберетесь. Это что ж, опять сутки дома не будете?

Кравченко молча ушел в свою комнату.

Нина видела, как есаул укладывал в чемодан скрипку. Она с тревогой спросила:

— Владимир Сергеевич, вы разве совсем уезжаете?

— Пока, да… Впрочем, ненадолго.

Затем, усадив девушку на стул, взял ее руки:

— Скажи, Ниночка, где твой брат?

Девушка смутилась:

— Он уже уехал, Владимир Сергеевич.

— Как так? Ведь он только утром прибыл. Почему же такая поспешность?

— Он получил извещение, что их часть отходит…

Кравченко задумался. Сделав несколько шагов по комнате, он подошел к комоду, рассеянно переставил с места на место зеркало и обратился к наблюдавшей за ним девушке:

— Скажи, Ниночка, твой брат служит у красных?

Только что доверчиво смотревшие на Кравченко глаза девушки внезапно стали холодными, чужими:

— Что вы, Владимир Сергеевич? Он шкуровец.

Он улыбнулся:

— Ты не бойся, Нина! Я, честное слово, его не выдал бы.

Девушка взволнованно проговорила:

— Откуда вы взяли, что он красный? Я ж сказала, что шкуровец.

— Ну, если шкуровец, то пусть едет. Я их и без него достаточно хорошо знаю — от нашего Леща недалеко ушли.

Нива заметила глубокую печаль на лице Кравченко. Подойдя к нему, она осторожно коснулась его руки:

— Что с вами? Вы больны?

Кравченко нервно заходил по комнате:

— Так, ничего… Я, кажется, сегодня могу сделать непоправимое зло…

— Что–нибудь случилось?

— Пока ничего, но должно случиться, и я сам не знаю, что будет… Впрочем, я знаю… зачем обманывать самого себя? Сегодня ночью я должен убить человека, который спас меня от смерти. Человека, который гораздо честнее и лучше меня… Если он и заблуждается, то вполне искренне… А вдруг… заблуждаюсь я?

Он остановился посреди комнаты. Вихрем закружились мысли.

Кравченко снова ходил по комнате. «Так почему же к ним идут честные, прямые люди, а к нам такие подлецы, как Бут, такие бандиты, — как Лещ? Почему?» Незаметно для себя Владимир снова заговорил вслух:

— Почему они, голодные, босые, раздетые, одними штыками разгоняют наши лучшие полки? Почему к ним идут добровольно, а мы мобилизуем остающихся? Мобилизуем… в добровольцы!

Подойдя к кровати, он опустился рядом с Ниной, посидел неподвижно несколько секунд, потом порывисто поднялся и снова принялся метаться по комнате.

Нина смотрела на него тревожно. А ему казалось, что какой–то чужой голос, горько упрекая, кричит внутри него: «Что ты сделал, чтобы спасти этих людей? Поставил свой караул, чтобы Бут не избил их еще раз перед расстрелом? Ну, а дальше? Дальше — сам согласился их перестрелять… Что? Неверно? Нет, согласился!»

— Кого вы хотите убить, Владимир Сергеевич? Володя!

Он очнулся.

— Кого вы хотите убить? — настойчиво повторила девушка.

— Того, кто не позволял бандиту с офицерскими погонами вешать ни в чем не повинных людей.