– - Я сбегаю?
– - с готовностью вскочила Луша.

Только Альберт сам захотел за спиртным сходить. В соседней комнате навроде буфета придумано. Тут всякие бутылки красочные, с напитками изысканными. Ну и деликатесы разные на закуску. Туда-то Альберт и побежал по своей охотке нужное выбрать.

А когда воротился с бутылкой в горсте, глядит, а Луша... бездыханная лежит. Во дела... Какую-то минуту яньки не было, и вот те раз. Кинулся он сразу сердце слушать -- какой там пульс! Тело до того околелое, словно не сейчас окочурилось, а с прошлой зимы лежит.

Отпрянул Альберт в ужасе и вниз по лестнице за подмогой скатился. Как положено, в доме Сомовья голова и туловохранители сидели. Всполошились они, конечно, и скоренько наверх поспешили. А к спальне подбежали, глядят, а из-под дверей и изо всех щелей дым клубится. Отпахнул Сомовья голова двери, а там вся комната пламенем объята. В тот же миг огонь как полыхнёт с новой силой! Вымахнул он наружу и пополз по резной потолочине, да по перилам и стенам побежал. В какие-то секунды полдома занялось. Где тут тушить -- самим бы спастись.

Повыскакивали все из дома. И Альберт самый первый вылетел. Повалился он тут же на траву, безумные глаза таращит и голосит диким воем.

Когда пожарные приехали, уже крыша срухнула. Дружно они огонь потушили, потом по комнатам и всяким закоулкам прошлись. Тут-то и обнаружилось, что, к счастью, никто не погиб, и даже в спаленке Альберта никаких косточек не нашли... Так и решили, что почудилось яньке с перепою. Верно, белая горячка. Да и пожар, видно, по его вине случился. Любит он, вишь, с сигарой на пастели взвалехнуться. А может, и специально поджёг. От такого всего ожидать можно: вон какую дичь несёт!

Весь дворец, стало быть, и сгорел. Была, конечно, в доме противопожарная система, а как же, да только она не сработала... Сбой какой случился или с самого начала неполадка в системе таилась -- так прям сразу и не скажешь. А может, и подсобил кто...

После этого пожара, еле-еле Альберта выходили. Малость он, конечно, рассудком пошатился, ну да ладно, поначалу-то думали, что насовсем умом повернулся. Подчинённые с опаской к яньке относиться стали, но Шивера его заслонила. Догадалась она, конечно, чьих рук дело, а что поделаешь, против верш не попрёшь...

Нашли Альберту другое жилье. В городе квартеру о шести комнатах справили. С прежними хоромами, само собой, не сравнить, а всё же и убранство богатое, и всякий дорогой бытовой прибор -- на месте. До Альберта тут какой-то богатей проживал, но он намедни, по случайному стечению обстоятельств, повесился...

* * *

После пожара вернула Лукерья двойнятку домой и обратно сама собой стала. Вся из себя довольнёхонька, радуется, что дело ловко обернула. "Теперь он к Тале ни за что не подойдёт, -- подумала она.-- Будет от неё, как от чумы шарахаться. Если вообще в ум вернётся..."

Взялась тут же макияж свой наводить да с причёской чудить. Волос ловко прибрала, в строгую причёску в кои-то веки уложила... А с лицом у неё отчего-то не заладилось...

Так-то нос аккуратный сделала, тоненький, прямой, на загляденье всё одно. А тут вдруг ни с того ни с сего губёшки к ушам поползли... Как у лягушки, рот получился. И губы-то разбухли непомерно, шмякают друг о дружку. Лукерья их с испугу давай уминать, зубами прикусывать, а они как бы ещё больше стали... Потом, уж когда поуспокоилась маленько, чудодейной силой подсократила их, кое-как благообразный вид придала. Правда, нос уж вовсе другой стал, картошкой так-то, и набок чуть -- ну это, если чересчур приглядываться. Лукерья его трогать не стала, побоялась уж.

Только дух перевела, глядит: уши как будто бы больше стали... Замерла возле зеркала, смотрит не дыша, а они и впрямь оттопырились, и мочки пропали вовсе. Что ты будешь делать -- давай их в прежний вид возвертать. Насилу управилась. Прежнего вида достичь, конечно, не удалось, а всё ж не тот страх.

Бровки нахмурились, и никак их погнуть не вышло. А реснишки на нужную длину так и не схотели выдвинуться. Да и прыщики так-то по всему лицу высыпали.

А вот глаза -- раньше-то они не слушались, под настроение подстраивались -- сейчас вдруг такие покладистые стали -- делай с ними, что хошь! Радужку всякого разного налива пытай -- хоть карие, хоть синие, хоть вовсе красные иль других невозможных цветов. Да что толку, когда любой цвет глаз бери, а на таком-то лице... Посмотришь на Лукерью, и от оторопи мороз по коже. Словом, Лукерья одночасьем в дурнушку превратилась. От былого ничегошеньки не осталось.

Да и то сказать, не впервой такое-то с обережницами случается. Вот хоть Шиверу возьми. Тоже ведь ранешно красавица была... Не сразу же, в самом деле, она бответь и брунеть стала. Да и Равгой, то бишь злой опухолью, её не с малолетства прозвали.

Не надо было, конечно, Лукерье в Талю оборачиваться и с Альбертом в любовную увязку вступать. Хоть и двойняткой. История обычная, а вот почему в верховьях не упреждают, да и другие обережницы, которые испытали на себе такую-то перемену, молчат, -- это вовсе странно. Тайна тут, верно, какая-то есть. Хотя, что и говорить, мало ли какие утраты у обережниц бывают.