По мере чтения напряженность с лица Сенявина исчезала, и, кончив чтение, он улыбался. Покачав головой, возвратил письмо Мордвинову.

— Смелость автора вписала наши имена в историю, Николай Семенович.

Мордвинов также с улыбкой ответил:

— Мне отрадно видеть ваше настроение, и вы понимаете, что я ни в какие наставники вам не гожусь по линии военных и морских дел. Пожалуй, даже наоборот — готов поучиться у вас. Жаль, что поздновато. — Он рассмеялся.

— Автор прав, Николай Семенович, вы мудро преподаете правильный образ поведения, подобающий честному человеку.

— Оставим сие на его совести, но я был обязан ознакомить вас с письмом не только ради просвещения. — Мордвинов сделал паузу. — Мне достоверно известно, письмо это давно доложено государю. Почему у меня сложилось твердое убеждение, что отношение к вам государя в коей-то мере сим обусловлено. Да и на себе чувствую иногда неприязнь его.

Сенявин размышлял минуту-другую.

— Безмерно вам признателен, Николай Семенович, за доверие, можете не сомневаться во мне. Что касается государя, его дело, как он думает обо мне. Моя совесть чиста. Я всегда предан престолу и живота не щадил ради него и Отечества.

— Тут с вами я соглашусь. Россия без монарха немыслима, она рассыплется как карточный домик. Будем уповать на будущее. Поживем — увидим…

В начале апреля 1812 года Чичагов вернулся из Англии в Россию. Там он похоронил свою любимую жену, просил Александра об отставке.

— Скоро Наполеон нагрянет в Россию. Он двинет супротив нас всю Европу. Нам тоже надобно собирать силы. Я слышал, ваше величество, на Дунае у нас большая армия в отрыве.

— Кстати, поезжай-ка и принимай ее у Кутузова. Ему там больше делать нечего.

Так с маху, без раздумий, повелевал недалекий Александр, проявляя свою «волю». Чичагов, никогда не нюхавший пороха ни в море, ни на суше, оказался во главе армии.

Время изменило европейский климат, туманы рассеивались, миражи тускнели и исчезали. Давно развеялись призрачные устои Тильзитского мира, нужного в свое время Наполеону лишь для передышки. Поговаривали, что он обиделся на Александра — тот не выдал за него замуж свою сестру Анну Павловну — и теперь собирается выместить свою обиду.

Однако суть заключалась в другом. Сам неумолимый и естественный ход истории предопределил столкновение Бонапарта с Россией. Цели его были предельно ясны. Ему не давали покоя лавры Александра Македонского. «Достаточно коснуться французской шпагой Ганга, — говорил Наполеон, — как Англия обрушится». Индия давно манила его.

— Еще три года — и я буду господином всего света: остается одна Россия, но я раздавлю ее! — заявил он накануне войны. «Война будет славной для французского оружия», — гласил подписанный Наполеоном в тот день приказ.

Спустя шесть дней Сенявин отправил по команде рапорт царю: «В то время, когда каждый россиянин пылает мщением и ополчивается на неприятеля, вступившего в пределы государства, я занимаю здесь пост главного командира порта… Усердствуя высочайшей службе вашего императорского величества и ревнуя соотечественникам моим, я желаю обще с ними, будучи бесполезен при настоящем месте, или пасть, или поражать неприятеля».

Рапорт царю докладывал все тот же морской министр де Траверсе. Прочитав его, Александр недовольно поморщился. В Сенявине его всегда раздражали черты, которые император всегда не переносил, — прямодушие и искренность, честность и независимость взглядов.

— Где же Сенявин мыслит подвизаться? — Размеренно-холодный тон императора заставил Траверсе поежиться.

В который раз кривил душой «помазанник Божий». Две экспедиции в Средиземное море, сражения на море и на суше. Везде Сенявин выходил победителем. Сначала штурмовал крепость Мавры. Кто, как не он, первым из россиян заставил отступить на суше хваленых французов в Далмации? А боевой опыт сражений в Дарданеллах и при Афоне?

— В каком роде службы и вообще каким образом желает он осуществить свое намерение? — Обычно бесстрастное лицо Александра выражало наигранное недоумение. — Спросите о том Сенявина…

Покоробил этот ответ, переданный Сенявину с издевкой министром Траверсе. Дмитрий Николаевич, сдерживая негодование, немедленно откликнулся. «Намерение мое есть, — писал он Траверсе, — по увольнении отсюда заехать в Петербург и, повидавшись с женой и детьми, ехать потом к маленькому моему имению в Тульской губернии; там отберу людей, годных на службу, возвращусь с ними в Москву, явлюсь к главному предводителю второй ограды, подкрепляющей первую, и вступлю в тот род службы таким званием, как удостоены будут способности мои. Наконец, буду служить таким точно образом, как служил я всегда и как обыкновенно служат верные и приверженные российские офицеры Государю Императору своему и Отечеству».