Александр Александрович слышал выстрелы, чувствовал панические импульсы, колким эхом докатывавшиеся до него через психосервера. Не в силах просто лежать, он попытался подняться. Неизвестно на что он рассчитывал. В результате час кряду тихо выл от боли, отвернув лицо к стене, и замолчал только когда в медблок принесли кого-то стонущего. У него не было сил посмотреть кто это. У Саныча вообще ни на что уже не оставалось сил.

Когда ушла Рената, он открыл слезящиеся глаза. Боль плотоядным спрутом охватывала спину, уходила куда-то в грудной отдел позвоночника. Плохо дело… Плохо…

Кого-то поместили в карантин – из изолятора доносились слабые шумы. Чтобы посмотреть, ему пришлось бы приподняться и обернуться, а значит снова бередить чуть поутихшего спрута.

Подопригора с удивлением обнаружил, что ему всё равно кто там, в изоляторе… На миг сделалось страшно от этой мысли. Но лишь на миг…

Ему очень хотелось забыться. Не уснуть на время. А именно забыться. Так, чтобы надолго. А лучше – навсегда. Надлом в душе бывшего командира источал холод смертельной тоски, усталости от всего, и в первую очередь от необходимости быть кем-то другим, не собой-настоящим. От всего, что звалось службой.

 Закрыв глаза, Александр Александрович попытался уснуть. Его тянуло вернуться в зелёную кухню, но не где Вандал отчего-то делает то, о чём его не просили. А в старую, добрую иллюзию дорогого сердцу минувшего… Но даже сильно захоти он сейчас, ничего не вышло бы. Ординатор присутствовал частично, и значило это, что Рената наконец-то ушла отдыхать.

Пусть. Ей надо. Надо…

Он спохватился слишком поздно: трёхногое нечто под ним хлипко покачнулось, чтобы не свалиться, Саныч схватился за лжемраморный стол, ощутив его гладкость и прохладу.

Грохотнул, выключаясь, чудовищно старый холодильник. На залитом солнцем подоконнике, свесив длинный хвост, сидел чёрный толстый кот. Его очень занимало щебетание воробьёв на припорошенных снежком ветках…

– Бэтмен!..

Кот отозвался. Он всегда отзывался коротким мурканьем на собственное имя. Саныч завороженно подошёл к окну, протянул руку и коснулся чёрной шерсти старого проходимца. Тёплая.

Больно!..

Бэтмен, засранец, за палец его тяпнул! Он из забыл, что кот кусался при каждом удобном случае! Ком подкатил к горлу, что-то сдавило в груди. Саныч выдохнул, ничего не понимая – он видел улицы! Не перманентно-застывший урбанистический пейзаж, а живой, дышащий зимней прохладной Киев! Что это?.. Галлюцинации? Снова газ?

Вандала не было.

Саныч покосился на дверь. Ему казалось, или он слышал звуки телевизора?

Потянув на себя дверцу холодильника, он в конец потерял дар речи. Пакетированное молоко в красном литровом стакане, высохшие шпроты в открытой банке, хлеб… Вандал всегда убирал хлеб в холодильник. Балбес!

Как же так… Что за шутки… Не может же…

Собравшись духом, Саныч толкнул дверь из кухни.

Коридор. Недоклеенные обои у туалета – денег другу тогда не хватило. У входной двери обувь, на вешалке кожанка с едва стаявшим снегом. И музыка. Тихо пел старую-престарую балладу рок-идол прошлого, убаюкивая: «засыпай, на руках у меня засыпай…». Саныч застыл, не в силах более сделать и шагу.

– Ты долго там?

Вздулись желваки. Он глянул на прокушенный Бэтменом палец с тоненькой кривой крови. Поднёс ко рту, облизнул. Солёно.

– Иду… – севшим голосом просипел он и вышел в зал.

На низком журнальном столике ждала, ароматно паря, кружка горячего чая. Чёрного и крутого, как чёрт. Вокруг лежали рукописи черновиков, краями не раз подмоченные тем же чаем.

Вандал сидел в любимом продавленном кресле, закинув ногу на ногу и поставив на себя усиленно жужжащий ноутбук. Лицо друга – живое, сосредоточенное – на один краткий миг вселило ужас в сердце Подопригоры. Как же он мог позабыть его! Как же мог он его не вспомнить, а приделать мнемокопии чёртову погребальную маску!

– Я тут чего подумал… – щурясь одним глазом, чтобы не угодить в него ложкой, Вандал смачно отпил чаю. – Курить брошу. Как-то нехорошо последнее время. Да ещё понаснилось чуши… Мол, хожу, говорю, а сам мёртвый.

Саныч медленно опустился на диван рядом со столиком, тоже взял кружку, отпил. Крепкий чай вязал рот. Другой Вандал и не заваривал.

– Мне тоже… – он прочистил горло. – Мне тоже приснилось, будто ты… Что ты умер…

– Точно брошу. Это знак. Всем правит мысль, помнишь?..

– Всегда помнил, друг. Всю жизнь…

Вдруг раздался стук в дверь.

– Открой, это, наверное, пицца.

Саныч поднялся. Он до смерти хотел поверить во всё это. Он отдал бы что угодно, лишь бы так всё и было. Только бы не лишаться единственной за всю жизнь родственной души, не видеть покорёженные войной судьбы, не слышать зацикленного визгливого смеха в лесах далёкой планеты…

Снова постучали. В голове почему-то возникло эхо стука, словно он происходил не из-за двери, а изнутри его самого. Саныч напрягся. К горлу подкатил ком.