Рената ударила по панели, и переборка отъехала. Милош в карантинном изоляторе лежала, подтянув ноги – свернуться калачиком, как обычно, ей не давали руки, стянутые за спиной магнитными наручниками.

Подопригора не шевелился. Серый цвет губ майора сказал Неясовой больше, чем любой развёрнутый доклад. Она вмиг очутилась у его кушетки, прощупала пульс на шее – жив. Стало ясно, что дело тут не в отсутствии положенной дозы неостерона. Кто-то забрался в голову Александра Александровича под видом Ординатора! Или…

Или каким-то непостижимым образом вторгся в его разум с помощью иного Ординатора! Кислых! Больше некому! Но зачем?!.

До Ренаты долетали лишь обрывки фраз, но смысл происходящего она уловила легко. Саныч уходил. Сдавался. И в этом ему активно кто-то помогал, указывая путь!

От безысходности она несколько раз ударила майора по лицу. Безрезультатно. Он дышал всё медленнее, пульс слабел с каждой секундой. И тогда она решилась на крайние меры.

Рената уселась прямо на пол, спиной опершись о гудящий реаниматор. Их этому учили. Экспериментальная практика, не обкатанная, но очень перспективная, и в первую очередь – в медицине. Она закрыла глаза и разом, без подготовки сняла заслоны, предоставив Ординатору полноту власти на собственным сознанием.

Руки потяжелели – холодный стеклянный шар, казалось, стал неподъёмным. Вокруг, пронзая серую хмарь различными цветами, светились семь точек. Быстро найдя самую блёклую из них, Рената направила в её сторону Ординатор.

Вспышка!.. Перед ней вдруг возникла дверь, и она расслышала негромкую музыку. Незнакомый вокал с приятной хрипотцой проистекал оттуда же, откуда слышался неторопливый диалог! Рената заколотила в дверь ещё и ещё. Ей только и оставалось стучать как можно сильней – ручки нигде не было.

Шаги. Она услышала шаги и…

«Нет. Не надо…».

Она отступила, не зная, что делать. Это была мольба. Просьба не мешать. Неожиданная боль пронзила её насквозь, точно стальным штырём. Рената выгнулась и упала в шевелящийся туман.

Когда она с трудом поднялась на ноги, с виду ничего не изменилось. Всё так же гудел реаниматор, по-прежнему жгло основание затылка… Но Александр Александрович уже не дышал.

К прозрачной стенке карантинного изолятора прижималась Милош. Кисти её по-прежнему стягивали магнитные наручники, только вот держала она их уже перед собой, а не за спиной, как изначально.

Жест, который изображала повреждённая, Рената уже видела однажды. Мизинец прижат к безымянному, указательный – к среднему… Она неотрывно смотрела на Подопригору, а по лицу Милославы текла одинокая, тяжёлая слеза.

– Я протестую, Роман Викторович!

– Кто тебя спросил, протестует он! – рявкнул сам того не ожидая командир. – Хорошо протестуется изнутри боевого экзотела, а, Майкл?

– Нет вообще никаких гарантий, что оно не причинит вам большего вреда…

– Чем Карина?! Серьёзно?!

Возможно, Бёрд нашёл бы контраргументы. Настоял, дожал бы. Но не успел: над кронами разнёсся далёкий обезьяний смех. Космопроходцы услышали его даже тут, возле чёрно-жёлтых «трупов». После этого всякий его довод уже весил не тяжелее пушинки.

– Ты проверить его можешь? – ища компромисс, спросил Роман.

– Могу. Но не стану. Я видел, как эти… вихри втекли в «Осы»! Это какая-то энергетическая, мать её, жизнь! Кто знает, может и моё экзотело… заразится!.. Подумайте – лишимся единственного исправного экзотела! Нет, я не подключусь к нему!

– И что, даже проголосовать не предложишь? – ухмыльнулся Нечаев.

Его трясло. Тихо. Невидно. Ярость шипела где-то внутри старой голодной змеёй – притаившаяся, холодная, ядовитая. До неё даже Ординатору было не дотянуться – так хорошо она хоронилась под глыбой напускного спокойствия. Роман сгорал желанием быстрей вернуться в модули. Но осознавал, что она, ярость, деструктивна, и едва ли следуя её тропою, можно на раз решить сложившуюся ситуацию. Но уж очень сладок был её яд.

Наплевать на всё. Выяснить что за чёртово Слово. Вернуться и…

Что? Что, майор? Ты вернёшься в пустую квартиру, где отвечать тебе станет эхо. И то, лишь когда завоешь достаточно громко.

Может, тогда и не возвращаться вовсе?..

Вспомнив свечение в виде человеческого лица, перекошенного болью в раскрытой голове экзотела, Роман засомневался. Но ненадолго.

Какая-то лихорадка охватила его. Сродни боевой дрожи – один лишь поступок, громкая мысль даже, может перевесить или одну чашу, или другую. Ты или презреешь текущий миг, или растворишься в нём без остатка, дрожа побитой псиной. Тонкая грань, по которой стоило бы пройти просто прямо.