Шрифт:
«Холодильник и погреб под завязку, Боря, - самодовольно сообщил носитель Лев.
– Сегодня пропитаемся, назавтра, коли подметем до крошки, сходим в магазин. Там близко».
«Тогда порядок».
Как только Константиныч успокоил нервы никотином, общаться стал вполне культурно. И даже извинился за наезд: «Не прокатило по-нахалке молодняк подмять, прошу пардона».
Компания отошла на квартал от здания, где прикорнул «порше», и Борис остановил такси. Кеша с Жюли устроились на заднем сиденье, заворковали. З а т я в к а л и. Завянь сидел рядом с водителем и внутренне общался.
«Лев Константинович, а как ты в больнице оказался? Без документов, типа бомж...»
«Да тут, знаешь ли, Бориска, такая гнусная история приключилась...»
9 отрывок
Рассказ, звучавший внутри самого себя, не только слушался, но и виделся. Всецело ощущая себя интеллектуальным путешественником, - точь-в-точь засланец будущего!
– Завянь как будто лично участвовал в событиях. Воспоминания носителя отражались в нем, словно в объемном, инфернальном зеркале, погружали в переживания и эмоции до самой глубины. До дрожи, запахов и ощущения ветра на коже.
Борис увидел себя на даче... Знакомой каждой травинкой, пробившейся сквозь каменные плитки дорожек.
Завянь стоял за смородиновыми кустиками между грядок. Отличная погода с авансом на тепло. Вдоль забора золотятся березки, низенькие елочки листвой усыпали. Красота! Живот и спину прикрывает любимая вязаная душегрейка в оленях, лысину греет верная шапочка с помпоном. Вчера застиранные треники нигде не жмут...
В заскорузлых руках, не признающих всяческих дамских перчаток, умело и уверенно запорхала острая лопата. Недавняя морковная гряда готовится под зимний отдых.
«Клубни георгинов надо бы выкопать, перенести в подвал до холодов...»
Завянь идет по дорожке вокруг большого, знатно пожившего дома в два этажа с мансардой. Пробирается под окнами к пожухлой, тронутой недавним ночным заморозком клумбе. Окно кабинета, откуда так приятно видеть пышное летнее цветение георгинов, раскрыто. Дед утром в кабинете накурил - топор повиснет, две створки настежь распахнул, переоделся в рабоче-огородную одежонку и пошел проветриться на свежем воздухе, лопатой помахать.
Из кабинета доносятся голоса.
Непривычно низкорослый Завянь стоит под подоконником, напрягает слух...
Внук с женой приехал! Ромка с Нонкой.
Странно, что гудения автомобильного мотора не было слышно. На электричке, что ли, прикатили?
Наверное. Доехали на электричке, прошли на участок - дедушка в дальнем углу, в огороде ковырялся, вот и не увидели его ребята.
Дед уже собрался подтянуться к подоконнику, крикнуть: «Здорово, шельмецы! Чего ж не позвонили, я б чайку сварганил...» Услышал:
– Ром, в верхнем ящике смотри, - командовала Нонна.
– Он с ними каждое утро работает, далеко не убирает.
– Да я искал уже!
– рассерженно шепчет внук.
– Погляди на полках. Две синие папки!
Слыша, как в комнате шуршат бумаги и позвякивают падающие карандаши, Лева-Завьялов обмер.
В нескольких метрах от него творится гадость! Обыск. Роман и Нонна обшаривают стол и полки шкафа, разыскивая мемуары.
Несколько лет назад, когда опомнился после смерти жены Любушки, Лев Константинович засел за мемуары. Каждое утро спускался из спальни на втором этаже в кабинет, разбирал старые тетрадки дневников, делал выписки и правки, собирал листочки по двум синим папкам - «Нужное», «Необязательное». Делал это для себя. К издателям не торопился. Пошутил, правда, на последнем слете ветеранов, что собирается прославиться...
– Ром, да нет их негде!
– Хриплый голос Нонны прошелся по нервам тупой пилой.
– Ищи, Нонка, ищи!
– сипел внучок.
– За рукопись вместе с дневниками заплатят больше!
– Да пошла она к черту, эта рукопись! Запалим халабуду со всем барахлом! Знаешь, сколько Ничкин за участок предлагал?!
В груди у Левы-Бори помертвело. Сосед нувориш Захар Ничкин уже дорожку к дыре в заборе протоптал, уговаривая Константиныча участок уступить.
– Нонна!
– Я двадцать восемь лет Нонна! Вот зажигалка.
– А если дед наверху спит?!
– испуганно прошептал Роман.
– И черт с ним! Хватит старому маразмату небо коптить! Сваливай бумаги на пол...
Константиныч медленно повернулся, скребя плечом о стену, пошел к крыльцу...
«Дождался благодарности от внука, - сверлила сердце мысль, - дождался... Спалить меня решили... Вместе с фотографиями Любушки... вместе с памятью».
Пошатываясь, он взошел на крыльцо, попробовал утихомирить громыхавшее о ребра сердце...
Старинный шелковый ковер кабинета засыпали бумаги, вытряхнутые из ящиков стола. Два молодых вандала громили ПАМЯТЬ, Нонна поджигала свернутую в рулон бумажку.