— Соня.

Девушка в теле парня, та самая, разбитая, не принятая миром за стенами. Та, кто не была хозяином Дома, но была защищаемой им всё это время. Не Гнойный, хоть они и делили одно тело на двоих. Та, кто была нужна Дому, как не нужен был никто за всё время.

Соня, которая знала о том, что всё так закончится, с самого начала.

— Я вытащу Чейни из Генерала, — сказала она. — Не путайся под ногами.

— Не облажайся, — насупившись, пробурчал Микки себе под нос. Он растворился в воздухе, уводя тени за зеркала. Он не хотел доверять ей, но…

…но, кажется, другого выхода у них не осталось.

========== Задержка в летоисчислении. Востребованная смерть ==========

— А Ресторатору хоть бы что, — громогласно заявил Букер. — Ещё вчера он, бухущий в стельку, двух слов связать не мог, а сегодня уже как стёклышко. Мне бы так, — мечтательно произнёс парень, вспоминая вчерашнюю ночь, наполненную прогулками по коридорам и неожиданными встречами. И тут же получил затрещину от объекта своего воздыхания, который в этот момент проходил мимо.

За завтраком в столовой, как обычно, было многолюдно и на удивление шумно, хотя собрались в это утро не все. Казалось, будто Дом возвращался в привычное течение жизни, и не было всех этих событий, изрядно потрепавших нервы воспитателям и детям — удивительная отходчивость. Молчали даже стены, молчали в тревожном ожидании чего-то, известного им одним. Сведущие шептались о третьем, но шёпот этот стихал, не успевая разнестись по Дому.

На первом этаже вчера вечером вставили нормальные окна, так что в столовой было тепло и относительно спокойно. Во всяком случае, порывы ветра не свистели, сметая всё со столов. Дом едва успел оправиться от шума, наведённого непогодой и странными происшествиями, а радио уже вновь объявляло о штормовом предупреждении.

— Да оно неделю об этом предупреждает, — щурясь, проворчал Замай. — Переключите его на что-нибудь уже!

***

Чейни проснулся с жуткой головной болью — разве что желудок на изнанку не выворачивало, и на том спасибо. А воспоминания о минувшей ночи как назло врезались в память и так ясно виделись, что выворачивать едва не начинало уже от них. Чейни разлепил глаза и увидел разложенную на столе открытую аптечку. Гнойный курил, в одних джинсах сидя на подоконнике, и выбрасывал пепел в открытую форточку. За окном ветер шумел и гнул к земле ветви деревьев. Этот гул застилал слух и в нём тонули любые звуки.

— Понравилось? — хмыкнул Гнойный, протягивая руку к толстовке Генерала, висящей на спинке стула. Или к толстовке Чейни, хотя теперь она по праву могла считаться толстовкой Гнойного. В тот день, когда имена должны были быть так важны, они вдруг стали бесполезны и бессмысленны. Ветер трепал волосы, когда Гнойный натягивал толстовку на худые плечи. Повязка на его боку была новой, он сменил её сам этим утром, и вид у парня был болезненный и осунувшийся. Лицо раскраснелось — наверняка поднималась температура.

Сколько он просидел так, пока Чейни не проснулся? Почему не ушёл?

Чейни искал, что ответить, и не нашёл ничего кроме:

— То, что сказал Микки — это правда? — жалкого вопроса, который не годился даже под дешёвое оправдание.

— Правда, — сплюнул Гнойный. — Я оказался в доме по той же причине, что и Рикки. Вас ведь никогда это не интересовало. Пока мы не сделаем что-то из ряда вон выходящее, вы никогда нами не заинтересуетесь.

К горлу подступил горький комок, изнутри прошедшийся по органам колкими иглами, выпускающими с кровью горечь от невозможности что-то сделать и глупости простых мыслей об этом.

— Тебе было одиннадцать.

Чейни закрыл лицо руками.

— Мне было девять.

Гнойный потушил сигарету о ладонь и выбросил её в форточку. Он не соврал, но… В тот раз девять было не ему. Это переживал не он, а Соня. И сегодня ночью в этом теле тоже был не он, а Соня. Она терпела всё это одна, и если раньше Гнойный не мог ей помочь, то сейчас она сама не позволила ему это сделать. Выросла девочка, усмехнулся он, закрывая глаза и слушая, как чужими словами звуки вырываются наружу.

— В одиннадцатый день рождения мы познакомились с Фалленом, — говорила Соня. — Он сказал мне, что надо делать, чтобы попасть сюда.

— Проводники обычно уходят безвозвратно, но Фаллена я вытащил, — продолжил за неё Гнойный. — Он должен был исчезнуть, но хотел исчезать навсегда. И Фаллен вернулся. А третьим забрали не того. Произошла задержка в летоисчислении. И поэтому Окси сказал, что в этот раз заберут пятерых. Всё должно вернуться в цикл. Иначе быть беде.

Чейни слушал его, боясь что-либо спрашивать или вообще прерывать. Едва ли не с трепетом, вперемешку разделённым со страхом. Ресторатор вчера, должно быть, слушал его точно так же. И для него в словах Чейни, как и для Чейни сегодня в словах Гнойного, открывался свой, лежащий под поверхностью смысл.