глаз. Он чуть-чуть приподнялся на кровати, приветствуя старшину:

– - Буна сяра, домнуле Пинштук!

– - Буна сяра, хозяин! -- добродушно поздоровался Петр Тарасович,

пожимая худую, повитую синими венами руку Бокулея.-- Як живемо?

Пинчук присел рядом с кроватью, на которой лежал хозяин, и посмотрел в

его желтое, заросшее густой, жесткой щетиной лицо. Петру Тарасовичу хотелось

чeм-то помочь этому бедному румыну. Хозяин заговорил первым. Пинчук

чувствовал, что тот спрашивает его о чeм-то очень важном,-- это было видно

по возбужденному лицу Александру, по тому, как крестьянин отчаянно

жестикулировал своими тонкими и худыми руками. Пришлось позвать

Бокулея-младшего. Георге, все еще грустный и, казалось, вдвое постаревший от

пережитого, охотно, однако, согласился быть их переводчиком. Оказалось, что

хозяин просил Пинчука рассказать о жизни русских крестьян в колхозах. Петр

Тарасович и раньше много рассказывал румыну об этом, но сейчас старик хотел

знать все, что касалось колхозов: этот вопрос, по-видимому, уже давно и

сильно занимал его. Пинчук добродушно улыбнулся, пригладил книзу отвислые

свои усы, что делал всегда перед большой и милой его сердцу беседой.

– - Как у вас обрабатывают землю? -- спросил Бокулей-старший и стал

напряженно слушать, словно боясь пропустить хотя бы одно слово из того, что

скажет Пинчук и затем переведет сын.

Петр Тарасович с удовольствием повествовал. Он говорил о тракторах, об

МТС, севообороте, о плугах и, увлекшись, вникал в такие подробности, будто

только вчера его оторвали от земли.

Хозяин во все время Пинчуковой речи был серьезен и озабочен, как бывает

серьезен и озабочен человек, решающий очень большой и сложный жизненный

вопрос, для чего ему надо взвесить все, все -- до последней мелочи. Сейчас

Бокулей-старший напоминал крестьянина, который после многих бессонных ночей

решился наконец расстаться со своим гнездом и переехать на новые, еще

неведомые ему земли. Для него уже было совершенно ясно, что жить прежней

жизнью он больше не может, что надо ехать на эти новые земли, более

плодородные, но он все еще страшится, потому что земли эти для него

неведомые. "Но надо ехать, надо ехать!.."

Петр Тарасович не только терпеливо, но и с удовольствием отвечал на все

его вопросы. Под конец он вспотел, расстегнул ворот гимнастерки, стягивавший

его толстую шею. Лицо Александру было по-прежному озабоченно и серьезно,

брови хмурились, лоб морщился -- сложная внутренняя работа шла в его голове.

Только один раз он оживился, удивленно взглянул на Пинчука, будто хотел

спросить, так ли он понял старшину. Это случилось в тот момент, когда Петр

Тарасович сообщил, что девяносто шесть процентов всей земли в Советском

Союзе обрабатывается машинами и что пашут землю на глубину в тридцать пять

сантиметров.

– - У нас пашут на семь сантиметров и то редко,-- глухо проговорил

Бокулей-старший.-- И урожаи бедные. Вот вы говорите, что у вас по двадцать

– - двадцать пять центнеров с гектара бывает, а в отдельных случаях и выше...

Да... А у нас в три-четыре раза меньше...

Теперь он казался Пинчуку совсем маленьким, высохшим. Петру Тарасовичу

почему-то хотелось взять его на руки и поднять.

– - Ничего, будет и у вас так! -- тихо и взволнованно проговорил он и

вдруг быстро встал и вышел из дому. Через пять минут он вернулся с толстой

потрепанной книгой.

– - Возьми почитай,-- и он положил книгу перед хозяином.-- Прочитаешь --

будэ все ясно...

Бокулей-старший с благодарностью принял Пинчуков подарок, хотя не

только по-русски, но даже по-румынски читать не мог: в Гарманешти почти все

крестьяне были неграмотны. Петр Тарасович знал это, однако его нисколько не

смутило такое обстоятельство.

– - Будут и в Румынии все грамотны, як в моем колгоспи,-- и неожиданно

даже для себя Пинчук рассказал, что из одной только их артели вышло три

инженера, пять учителей, шесть зоотехников, пять агрономов, два врача.-- И

даже один генерал!
– - добавил он с необыкновенной важностью и гордостью,