напряжение взяли свое. Тяжелый туман наволочью закрыл глаза Шахаева. Это

случилось в тот момент, когда где-то отдаленно и глухо грянул артиллерийский

залп и вслед за ним послышались уже совсем близко от дота разрывы снарядов.

Шахаев попытался было сообразить, что это значит, но туман, закрывший ему

глаза, сгустившись, приглушил и сознание.

...Очнулся Шахаев на руках Забарова. Остальных -- Сеньку, Акима,

Никиту, сапера и мертвого Каримова -- несли другие разведчики, пехотинцы и

артиллеристы.

– - Что это?
– - тихо и слабо спросил Шахаев.

– - Разве не видишь? Наступают наши!

Шахаев закрыл глаза, застенчиво, неловко улыбнулся и уткнул свою белую

голову в широкую и горячую грудь Забарова.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В жаркий и душный полдень, скрипя и взвизгивая, во двор Бокулеев

вкатилась длинная арба. В ней, на соломе, лежали рядом тихо стонущий, чуть

живой Александру Бокулей и навсегда умолкшая Василика. Лица их были залиты

бурой засохшей кровью. К жесткой седой бороде хозяина прилипли комочки

горячей суглинистой земли, в усах запуталась пшеничная ость, рубаха

разорвана, от нее веяло неистребимым степным духом -- тонким смешением

кисловатого запаха засохшей березки и остро-горького -- полыни. Старик

шевелил губами, силился что-то сказать и не мог. Скрюченные дрожащие руки

судорожно рассекали воздух, будто он хотел ухватиться за что-то. Лицо

красавицы Василики было неузнаваемо -- оно все вспухло и затекло. Руки ее

были в крови. Сейчас они покойно, в страшной неподвижности, лежали на

высокой полуоткрытой смуглой груди.

Из дома выбежали мать, Маргарита (она недавно возвратилась из русского

полевого госпиталя, выздоровевшая, успокоенная), Георге, Наташа. Вслед за

ними подошли Лачуга, Пинчук и Кузьмич. Последний по приказу Пинчука сразу же

помчался в медсанбат за врачом. Наташа бросилась к хозяину, чтобы оказать

ему первую помощь. Ей мешали жутко заголосившие хозяйка с дочерью.

Бокулей-младший, окаменевший, с трясущимися губами, смотрел

остановившимися, широко раскрытыми глазами на арбу, чувствуя, как все

оборвалось и похолодело у него внутри.

В полчаса двор Бокулеев заполнился встревоженными односельчанами.

Окружив крестьянина, который случайно наткнулся на Бокулея-старшeго и его

невестку в поле и теперь привез их на своей арбе, одни расспрашивали его,

выкрикивая что-то гневное, другие стояли молча, с выражением угрюмой

свирепости на худых сморщенных лицах. К этим последним и обращался черный

Патрану. Скорбно сложив на животе руки, он говорил кротко:

– - Сказывал вам -- не связывайтесь с боярином. Не послушались. Вот

теперь и... Вам же добра желал...-- голос его был вкрадчив и осторожен,--

видимо, на Патрану подействовало предупреждение молодого Штенберга -- не

лезть на рожон.-- Господин Бокулей сам...-- он осекся, встретившись сначала

с мертвенно-бледным лицом Георге и потом с тяжелым взглядом стоявшего рядом

с ним Суина Корнеску.

– - Добиток!* -- глухо выдавил Суин.-- Убивать нас, наших сыновей и

дочерей?.. И только за то, что мы люди и хотим жить?.. Прочь отсюда!..

* Скотина, животное (рум.).

Патрану поспешно выбрался из толпы и, припадая на одну ногу, бойко

поковылял со двора. И все же не удержался, чтобы не крикнуть:

– - Погоди же! И ты поплатишься за это!..

Но слов Патрану никто из крестьян не услышал, и он был рад этому.

Хозяина и Василику внесли в дом. Туда же вошел только что привезенный

Кузьмичом врач. Крестьяне остались во дворе и среди них -- Суин Корнеску.

Лицо его скорее было торжественным, чем суровым.

– - Трэяскэ Ромыния Маре!* -- сказал он, обращаясь к гарманештцам, и

глаза его насмешливо и зло сверкнули.-- Вот приманка, на которую нас всех,

дураков, ловили... Погубили наших сыновей. А теперь и нас хотят!.. Нуй бун!