(Плохо!) -- Суин нахмурился.-- Этак всех нас перебьют. По-иному надо жить.

Как говорил нам Мукершану, как живут русские, вот так! -- он вдруг

приблизился к крестьянам, своей правой рукой взял за руку одного из них,

левой -- другого, подтянул к себе, быстро прошел с ними вперед, остановился

и проговорил взволнованно: -- Вот как надо! Поняли?.. Поняли?..-- повторил

он и вдруг, вновь нахмурившись, закончил тихо: -- Теперь я знаю, кто стрелял

в Мукершану... И это не последний выстрел. Поняли ли вы меня?

* Да здравствует великая Румыния! (рум.)

Должно быть, крестьяне не совсем поняли, что хотел сказать им Корнеску.

Но некоторым стало страшно, и эти потихоньку, стараясь быть незамеченными,

покидали двор Бокулеев. У других на лицах уже явственно было видно отражение

злости и решимости.

В селе ударил бубен, и оставшиеся крестьяне тоже начали медленно

расходиться, но не по одному, как это делали первые, а по двое, по трое.

Видно было, как они что-то говорили друг другу, размахивая шапками и

посохами.

Пинчук с каким-то смешанным, тревожно-радостным чувством смотрел им

вслед, давно поняв, что вокруг совершалось нечто такое, что когда-то уже

было пережито им самим.

– - Ось воно... яки дела-то!
– - неопределенно пробормотал он, не в

состоянии выразить словами то, что жило в его груди.

2

Конец первого и весь второй день после возвращения группы Шахаева

Кузьмич, Петр Тарасович и Наташа провели в больших хлопотах. Нужно было

помочь разведчикам, более двух суток проведшим во вражеском доте, быстро

восстановить свои силы. К счастью, ранения солдат оказались легкими, так что

не пришлось отправлять даже в медсанбат. Наташа, еще не веря своему счастью,

с осунувшимся лицом, хлопотала больше всех. Она тщательно промыла раны,

бережно забинтовала их, сказав при этом каждому:

– - Ну, вот и хорошо! Вот и все!

Акиму она улыбалась только издали, словно боясь выделить его среди

других. Он, очевидно, хорошо понимал ото -- смотрел на нее близорукими,

влюбленными глазами и ничего не говорил.

Наташе помогала Маргарита. Несмотря на большое горе, постигшее брата,

она не могла скрыть своего счастья: здорова!

– - Доамна докторица!.. Доамна докторица!* -- неумолчно звенел ее голос.

Маргарита кипятила воду, стирала солдатское белье, зашивала порванное

обмундирование. Потная, раскрасневшаяся, она восторженно смотрела на Наташу.

Изредка, оставив свое занятие, подбегала к ней и, крепко обняв за шею,

целовала.

* Госпожа врач! (рум.)

– - Минунат...* Я... люблу Натайша!..-- И убегала, смеясь приглушенным

радостным смехом.

Когда все уже было сделано, Маргарита подходила к старшине и просила

новой работы. Пинчук, разумеется, находил для нее эту работу.

* Чудесная, прекрасная (рум.).

Сам Петр Тарасович занимался обмундированием. Он так успешно провел

переговоры с Докторовичeм, с таким пафосом рассказал ему о подвигах

разведчиков, что начальник АХЧ, растроганный (что с ним случалось

чрезвычайно редко), распорядился выдать роте Забарова для всех солдат

совершенно новые брюки, гимнастерки, сапоги и маскхалаты, не забыв, однако,

произнести свое неизменное:

– - Мне дали, и я даю...

Вечером, когда разведчики, помывшись в бане и переодевшись в чистое

белье, легли спать, Петр Тарасович приказал сибиряку и Лачуге налаживать

"зверобойку", то есть гениальное в простоте своей приспособление -- железную

бочку для пропаривания солдатского белья.

Сделав это распоряжение, усталый, но довольный результатами своего

труда, Пинчук в самом добром и великолепном расположении духа вошел в хату

– - перекинуться словечком с больным хозяином, что доставляло "голове

колгоспу" немалое удовольствие. Бокулей-старший встретил его радостной

улыбкой, собравшей смуглую сухую кожу у черных, блестевших, как у дочери,