тот момент, когда здесь господствовали немцы. Надеюсь, когда-нибудь вы

узнаете подробности. Строжайшая тайна! Мне -- и то удалось разнюхать все

случайно..."

Рупеску возмущенно шмыгнул носом и оторвался от чтения. "Мне -- и то!"

– - повторил он, качая головой. "Ну что за наглая самоуверенность у

полковника! И этот вечно снисходительный тон. Выскочка! Он позволяет себе

постоянно разговаривать со мной свысока. Что же, однако, удалось ему

разнюхать?
– - не без зависти подумал генерал.
– - Что за строжайшая тайна?.."

А Раковичану "разнюхал" следующее.

В Румынии, как и во многих других странах, попавших в колесницу

Гитлера, американским предпринимателям пришлось в отдельных случаях

прибегнуть к операции по маскировке своих авуаров*. Соответствующие акции

передавались в собственность некоторым связанным с американским капиталом

трестам в нейтральных странах, а зачастую -- и в самой Германии или на

территориях, включенных в состав Третьей империи. Таким образом,

американское предприятие за одну ночь становилось предприятием с нейтральным

или даже с... германским и редко с румынским капиталом. Представители

американских деловых кругов не прекращали вести переговоры и совершать

коммерческие сделки со своими врагами.

* Авуары -- вклады в банк за границей.

"В столь тяжкий для нашей родины час, мой дорогой друг, нельзя терять

голову, -- писал далее Раковичану.-- У нас осталось право выбрать

покровителя. Сделать это нетрудно, если иметь в виду, что песня Гитлера,

по-видимому, уже спета, а деловые круги Америки очень заинтересованы в нас.

Нужно анализировать и нужно действовать. Причем действовать хитро. Ваш

коллега генерал Санатеску (помните, мы говорили с вами о нем) --

благороднейший человек, он готов взять на себя верховную власть в стране,

против чего двор не возражает: наши соображения полностью разделяются

реджеле Михаем и Мамой Еленой. Санатеску их устраивает. Не далее как вчера я

имел честь провести с ним двухчасовую беседу. Прелестный господин и

аристократ, словом -- наш, и это не мешает ему на всех перекрестках бранить

режим Антанеску и расхваливать русских "освободителей". Вот это, я понимаю,

камуфляж! Его превосходительство генерал Санатеску просил меня передать вам,

чтобы и вы, мой дорогой друг, действовали по его образу и подобию. Пока что

у нас нет иных путей. Не исключена возможность, что уже завтра вы станете

союзником русских. Так не жалейте красивых слов, клянитесь им в союзнической

верности, в горячей сыновней любви, бейте себя в грудь, плачьте, ревите

белугой в своем искреннем раскаянии. Проклинайте Гитлера и Антонеску,

особенно нажимайте на последнего, окрестите его палачом, людоедом, извергом

рода человеческого. Русским это понравится. А нам наплевать. Антонеску сошел

со сцены, и мы ничего не теряем. Действуйте же, мой милый генерал, и знайте,

что так надо. Действуйте, но, повторяю, не теряйте голову. Никакого общения

ваших солдат с русскими не должно быть. Бойтесь этой заразы. Пусть это будет

вашей первой заповедью. И вот вам вторая -- уповайте на американцев!

Желаю вам, генерал, успеха. Ваш И. Раковичану".

Рупеску перечитал письмо еще раз, теперь уже не отрываясь, и задумался.

История сделала какой-то резкий скачок, и вокруг вершилось что-то непонятное

и потому страшное. "Что же это такое?" -- в который раз спрашивал себя

генерал, все ниже и ниже опуская маленькую голову под огромной запыленной

фуражкой, напоминавшей своими размерами решето. "Неужели все к черту?..

Король, бояре, генералитет -- все! Не может быть... Что же это?.." И уже

вслух глухо и трудно выдохнул: "Негодяи, жалкие торговцы!.. Им ничего не

стоит продать родину. Лишь бы купец побогаче. Проходимцы!.. Ну, а ты куда

же? К какому берегу?" -- спрашивал себя генерал.

Ответа не находилось.

В тот день, когда Рупеску получил это письмо, в пяти километрах от

Бухареста, в лесу на небольшой полянке сидело человек сорок рабочих. Были

среди них металлисты, нефтяники, шахтеры, каменщики, ткачи,