массивного подбородка были красны и чуть вздрагивали.
– - Вам не приходилось

воевать в горах. А я в этих местах сражался еще в пятнадцатом. Ваши старые

офицеры могли бы это засвидетельствовать... А, простите, где вы воевали?

– - Под Сталинградом, господин генерал! А также имел честь, как вы уже

сами знаете, драться с вашим превосходительством в районе дотов. Разве вы

это забыли?

Рупеску долго не мог справиться с приступом неожиданного кашля. Потом

выдавил:

– - О нет-нет, не забыл.

– - Вот и чудесно. Надеюсь, вы не откажете мне... в некотором умении?

Рупеску поморщился, но, спохватившись, быстро забормотал:

– - О да, да... разумеется.

Сизов незаметно улыбнулся. Потом спросил:

– - Значит, вы нe намерены действовать ночью?

– - Нет.

– - В таком случае я сам возьму у врага позиции, которые вы соизволили

ему оставить.

Румынский генерал деланно рассмеялся:

– - Отважные вы, русские!.. Ладно, ладно!.. Атаку сегодня возобновлю.

– - Ну вот и отлично! Желаю успеха!
– - сказал Сизов, провожая Рупеску к

машине, стоявшей у крыльца.

Едва лимузин тронулся с места, Рупеску помрачнел, нахохлился и молча

ехал до самого своего штаба. По дороге вспомнил про последнее письмо

Раковичану, привезенное уже сюда, в горы. Член нового правительства, между

прочим, писал в этом своем послании:

"Ведете себя отлично, мой милый генерал! Но не увлекайтесь. Чем дольше

пробудут русские в горах, тем лучше для нас -- кое-что успеем сделать.

Отсюда делайте для себя некоторые практические выводы. Я, как вам известно,

человек по призванию не военный, поэтому не могу предложить вам какие-либо

тактические приемы. Их вам подскажет обстановка. Есть еще один вопрос, на

который вам, генерал, следовало бы обратить самое пристальное внимание. Вы

вступили в районы, наполовину заселенные венгерцами. Помните одно: ваши

солдаты должны рассматривать мадьяр как своих ярых врагов и соответственно

этому поступать с ними..."

– - Хорошо ему там рассуждать!
– - угрюмо пробормотал Рупеску, удивив

этими словами ничего не понявшего шофера.

Вернувшись в свой штаб, корпусной генерал немедленно отдал распоряжение

возобновить атаку.

2

Но атака не удалась. Командир роты, которому была поручена операция,

повторил те же самые действия, которые днем уже привели его к неудаче.

Кончилось дело тем, что рота отступила еще дальше, потеряв пять человек

убитыми и семь ранеными. Утром, за час до новой, третьей по счету атаки,

вместо того чтобы продумать ee хорошенько, командир роты собрал в одну кучу

всех своих солдат и стал ругать советское командование, по вине которого,

как он утверждал, рота понесла эти "бессмысленные потери".

– - Морочат голову нашему генералу!
– - Черные маленькие усики Штенберга

(это был он) по обыкновению вздрагивали.
– - Черт знает что творится!..

– - При чем же тут русские, господин лейтенант? -- глухо спросил

взводный командир, судя по виду бывший рабочий. Ночью, во время атаки, его

взвод достиг было старых позиций, но, не поддержанный всей ротой, отступил,

потеряв двенадцать человек.
– - Русские тут не виноваты, -- прибавил он,

невольно коснувшись красноармейской звездочки на своей пилотке.

– - А вам нравится, Лодяну, что нами командуют эти, советские? Вы

забыли, очевидно, историю с капралом Луберешти! Так я вам могу ее напомнить.

Вам доверили снова командование взводом. А вы... вы пресмыкаетесь перед

русскими!..

– - А вы, господин лейтенант, хотели бы, чтобы нами по-прежнему

командовали немцы? Так я вас понял? -- Сказавший эти слова близко подошел к

Штенбергу. Тот узнал в подошедшем нового командира соседней роты, Мукершану,

которого пытался убить еще там, в Гарманешти. При любой встрече с этим

человеком Штенбергу становилось не по себе.

Братья Бокулеи, по странному стечению обстоятельств попавшие в роту

молодого боярина, глядели на него откровенно ненавидящими глазами.