же пригрозил Ион той своей пастве, что отважилась "пощупать" боярскую

усадьбу.

– - Нечестивцы, безумцы! -- обрушивался на них святой отец.--

Опомнитесь, ибо будет поздно! Стезя, на которую вы встаете, поведет вас

прямо в огниво вечное. За дерзновенные, богопротивные деяния свои, братия,

будете держать ответ перед самим Иисусом Христом!..

И вот сейчас Ион сидит вялый, весь обвис, словно мешок, из которого

вытряхнули содержимое.

– - Подай-ка что-нибудь, сестра,-- просит он притворно слабым голосом,--

голоден я и сир... Что у тебя там?

Анна Катру подносит на тарелке что-то красное, дурно пахнущее.

– - Сосиски с паприкой,-- певуче говорит она.-- Вку-у-сные... "Солнцем

осиянные, горячите кровь мою!" -- сказал о них поэт.-- Вдова подмигивает

иону, пододвигая к его носу тарелку. Отец Ион, однако, морщится,

отмахивается от еды.

– - Постой, сестра, постой!.. Ну уж и блудлива ты! Грех, сестра, грех

обманывать божьего слугу. Поэт не об этих сосисках говорил. Вид у них

мерзостный и дух отвратный. Грех продавать этакое зелье. Принеси-ка

что-нибудь другое...

– - Нет ничего другого, отец Ион.

– - А не врешь, сестра?

– - Не вру, батюшка.

– - Ну и времечко наступило! Господи, господи! -- поп поднимает глаза к

потолку, вздыхая, крестится.-- Ну, давай, сестра, сосиски... и эту, как

ее...

– - Цуйку?

– - Да, сестра... А потом,-- святой отец многозначительно смотрит на

хитрющую содержательницу,-- эту, как ее...

– - Девку?

– - Молодицу...

– - А я что ж, не гожусь уже?
– - хозяйка темнеет.

– - Стара,-- утвердительно кивает поп.-- Стара, и вид у тебя, как вот у

сиих сосисок,-- прегнусный... Грех меня попутал с тобой.

– - Не грех, а блуд,-- поправляет его содержательница.

– - Грех и блуд -- понятия одинакового свойства,-- выкручивается

попик.-- Плоть грешит, сестра. Плоть умирает, а дух надобно беречь в

чистоте!.. Так-то, дочь моя!..

В то позднее сентябрьское утро, когда в корчме вдовы Катру шла эта

ленивая беседа, а над крышей хаты Александру Бокулея, играя и лаская глаз и

сердце, вился сизый, кучерявый, как барашек, дымок, во двор Бокулеев вошел

Суин Корнеску. Против обыкновения он не закрыл за собой калитку, тяжелым

шагом приблизился к хозяину.

– - Буна зиуа, Александру.

– - Буна зиуа, Суин.

Бокулей поздоровался с соседом и снова наклонился над плугом. Он счищал

с него остатки грязи. Делал он это с редким усердием и удовольствием.

– - Пахать?
– - спросил Суин.

– - Угу,-- простодушно и радостно отозвался Бокулей, вновь разгибаясь и

чувствуя сладкую боль в спине и пояснице.

– - Напрасный труд.

– - Как так?
– - испуганно спросил Александру.

– - Запретили. Боярскую землю нельзя трогать.

– - Кто?!
– - Ошеломленный этим известием, Бокулей смотрел в угрюмое лицо

соседа и со слабой надеждой старался угадать, не шутит ли он. -- Кто

запретил?
– - повторил он сразу охрипшим голосом, поняв, что Суин говорит

правду.

– - Правительство. Землю приказано вернуть хозяевам, боярам, значит.

– - А... эта... реформа? Разве ее не будет?

– - Как видишь...

Крестьяне замолчали и не смотрели друг на друга, словно бы они сами

были виноваты в том, что не будет земельной реформы. Из открытой двери дома

до них доходил теплый запах мамалыги. На крыльце появилась Маргарита и

позвала отца завтракать. Он сердито отмахнулся от нее и, затащив плуг под

сарай, вернулся к Суину. Тот, опершись на длинную палку, угрюмо смотрел в

одну точку.

– - А где Мукершану? Что он... думает?
– - Бокулей посмотрел на соседа с

вновь пробудившейся надеждой.

– - В армии он. Прислал мне письмо с одним раненым. Говорит, чтобы не

отдавали землю помещикам.

– - Как же не отдашь? Тридцать третий год повторится...

– - Соберем крестьян, поговорим.

Корнеску распрощался с хозяином и, огромный, медленно пошел со двора.

На улице он остановился. Над плетнем еще некоторое время маячила его шапка