– - Где ваша национальная гордость, Мукершану?
– - выкрикивал Штенберг.

– - Вы -- румын, а ползаете перед русскими!..

– - Что-то вы не говорили о национальной гордости, господин лейтенант,

когда вас отшлепал по лицу немецкий офицер. Помните? -- Мукершану

неторопливо присел на высокий длинный камень.
– - Это было у Гарманешти,

недалеко от вашей родовой усадьбы. Мне солдаты рассказывали. Отхлестал,

говорят, вас тот офицер тогда здорово. Вы, однако, молчали, спрятав куда-то

"достоинство румынского боярина". -- Мукершану говорил спокойно, и это

спокойствие для Штенберга было особенно обидным.

– - Я попросил бы вас не говорить таких вещей при моих солдатах!

– - Почему вы не просили немца не делать этого при ваших подчиненных?

– - Прошу еще раз замолчать. Вы понесете ответственность!

– - Вы сами, господин лейтенант, завели этот разговор при солдатах. Я

вас отлично понимаю. Вы пытались возбудить в них ненависть к русским.

Безнадежное занятие!

– - Я хотел напомнить, что мы -- румыны и что нам...

– - Вы -- румын? -- Мукершану вдруг приподнялся с камня и, коренастый,

упругий, вплотную приблизился к тонкому лощеному офицерику.
– - А позвольте

вас спросить, что в вас румынского? Фамилия у вас немецкая, порядки в своем

имении вы завели прусские!
– - слова Мукершану тяжело и глухо падали на

стоявших рядом солдат, тревожа и возбуждая в них угрюмую злобу к Штeнбергу.

Они настороженно сверлили его недобрыми взглядами. Голос Мукершану звучал

все сильнее и резче. Молодой боярин несколько раз пытался безуспешно

остановить его.

– - Нам сейчас нечего делить, господин Мукершану, -- сказал он

примиряющим тоном.
– - Мы идем одной дорогой, одним путем.

– - Нет, господин лейтенант, между вами и нами -- громадная разница. Вы

пошли этим путем только потому, что вам деваться некуда. Мы же встали на

него добровольно и идем рука об руку с русскими. И нам радостно идти по этой

дороге, ибо только она приведет нас к настоящей жизни.

Штенберг покраснел, не выдержав, крикнул:

– - Замолчите! Вы -- коммунист!

– - Именно поэтому я и не могу молчать. Вы -- трус и подлец! --

Мукершану, казалось, вот-вот схватит ротного.
– - Вы не желаете воевать с

фашистами. И с этими мыслями водили людей в атаку. Клевещете на русских, а

следовало бы поклониться им и учиться у них воевать по-настоящему. Вон

полюбуйтесь!.. Могли бы вы взобраться на ту вершину?.. А русские, --

Николае, отвернувшись от Штенберга, смотрел теперь на солдат, -- на руках

втащили туда пушки, и благодаря этому мы сидим здесь спокойно и болтаем

попусту!.. Взгляните, взгляните, как они бьют!

Откуда-то сверху доносились резкие орудийные выстрелы и вслед за ними,

почти в ту же секунду, раздавались звуки взрывов. Но самой батареи не было

видно. Ее застилало медленно и величаво плывшее по ущелью, разорванное

острой грудью горы белое облако. Другое облако, поменьше, сиротливо плутало

меж скал, не находя выхода. Внизу в зеленой и узкой долине паслись косматые

яки. При каждом выстреле они вздрагивали и удивленно поднимали вверх тупые

морды, тревожно мыча; некоторые бежали к стыну*, прилепившемуся на склоне

горы.

* Стын -- деревянное помещение с несколькими изгородями, жилье пастухов

и место дойки скота.

– - Забраться с пушками выше облаков! Снилось ли это вам, господин

лейтенант, вам, бывшему офицеру горнострелкового полка?! -- продолжал

Мукершану, снова переводя взгляд на побледневшего боярина.
– - А вы знаете,

кто командует этой советской батареей? Парень, совсем молодой парень, ваш,

наверное, ровесник. Я вчера познакомился с ним. Славный малый. Его зовут

Гунько. Офицеры из нашего корпуса, артиллеристы, не верили, что Гунько

поднимется со своей батареей на эту вершину. И знаете, что ответил он им на

это? Он сказал: "Нам многие иностранцы не верили. Сначала они не верили, что

мы построим в своей стране социализм... Мы его построили. Потом не верили,