Хеймитч взял её за руку и вывел на улицу. Нет, он не переплёл свои пальцы с её, и не держал бережно её хрупкую ладонь. Он почти грубо впился в её запястье. Может потому, что сомневался, что она не последует за ним, может потому, что думал, что сможет удержать её в этой реальности, если покрепче схватиться. Он не смотрел на неё, она смотрела по сторонам.

В стекле витрины странного магазина Эффи замечает отражение незнакомого женского лица, размытое отблесками неоновых вывесок, уличных фонарей и светом фар, проезжающих мимо машин.

Да, это ты. Это твоё лицо, глупая.

Она отворачивается, удивляясь, что могла забыть, как выглядят её волосы, лоб, нос. Какого цвета у неё глаза. Чёрт. Она не может вспомнить цвет глаз.

– Эбернети, - дергает за рукав она, заставляя Хеймитча обернуться.
– Какого цвета мои глаза?

Он посмотрел на неё, но ничего не ответил. Проходя мимо неоновой вывески, светящейся бирюзово-фиолетовым светом, который подчеркивал выразительность её лица, Хеймитч не мог избавится от ощущения, что вопрос она так и не озвучила. Он просто додумал его. Шумно выдохнув прохладный воздух, мужчина заметно ускорил шаг, а через несколько минут нырнул в нужных подъезд, волоча за собой Тринкет.

Стеклянный лифт медленно поднимал их над городом. Ночное небо было затянуто тучами, а в воздухе копилась влага, и вот-вот должен был начаться дождь. Эбернети ужасно устал от дождя, от свинцовых туч и мрачного Панема. Он хотел вернуться домой. Неужели так сложно купить билет и сесть в поезд?

– Сложно. Чертовски сложно! – подумал он, бросая тяжелый взгляд на Тринкет, которая изо всех сил старалась не расплакаться. Или не закричать.

Он снова коснулся пачки с сигаретами, но в этот раз вытащил её с кармана, заглядывая внутрь. Две. Две последних сигареты торчали из смятой упаковки. Эбернети заметил на себе изучающий взгляд.

“Ты будешь?”

“Нет.”

“Как хочешь.”

Хеймитч не знал, когда она научилась понимать его взгляды, когда это произошло впервые: на первых совместных Играх, во время революции или после того, как её сознание вдруг стало мёртвым. Эбернети осознал, что им совсем не обязательно сотрясать воздух нелепыми словами. Он понимал её, а она его. Шокирующая правда.

Они поднимались всё выше и выше, и Эффи чувствовала, что ещё несколько метров и можно будет выйти в космосе. Смотреть на Эбернети не получалось. Он раздражал своим спокойствием. Поэтому она отвернулась к стеклянной стенке лифта, чтобы как можно лучше осмотреть свой любимый город. Ей захотелось спросить Хеймитча, что он чувствует к Капитолию. Что-то в роде:

– Как я люблю свой муравейник. А тебе он нравится, Эбернети?

А он бы непременно ответил:

– О, да, солнышко. Пылко. По-моему, это самое прекрасное место во всем мире.

Как всегда, в своей манере. С грудой сарказма в каждой букве. В каждом звуке. С ужасной ухмылочкой на губах. Улыбнувшись, Тринкет дала себе обещание. Что обязательно спросит его, чтобы посмотреть, как он выплевывает из себя эти слова.

Лифт остановился еле заметным толчком, раскрывая дверцы и выпуская пассажиров на самом верхнем этаже. Не длинный пустой коридор вмещал в себе несколько окон в полный рост и засохший фикус, продвинутый в дальний угол. Эбернети открыл единственную дверь и прошествовал внутрь, оставляя Тринкет рассматривать полуживое растение. Осторожно поглаживая листья, сметая с них пыль, она думала о мёртвых капитолийцах. И о том, что возможно очень скоро она пополнит их ряды, если хотя бы ещё один день будет таким же сложным, как и сегодняшний. Досчитав до десяти, Тринкет всё же вошла в квартиру, следуя по уже проложенному маршруту.

Квартира Хеймитча Эбернети. Кто бы мог подумать.

Пройдя в просторный холл, Эффи инстинктивно начала разглядывать помещение, размышляя, что бы она поменяла здесь и как расставила мебель. В итоге пришла к тому, что настоящее расположение предметов идеальное. Не потому что Эбернети хорошо разбирался в дизайне, а потому, что он ничего в нём не менял.

– Это книги? Не знала, что ты умеешь читать… – она коснулась разом двух корешков стоящих рядом томиков.

– Воруешь мои шуточки, солнышко?

– Больше нет желания их сочинять.

В других обстоятельствах они бы обязательно стали делить кровать, подушки и спорить, и ссориться, и кричать. Но он грузно опустился на огромный диван и зевнул, в предвкушении нового дня, а она стояла в душе, ловя телом прохладные капли.

Думая о том, что Эбернети больше не вызывает в ней злость. Может только уверенность, что сегодня ночью она наконец-то выспится. И когда ей вдруг показалось, что всё решено, всё отлично, одна мысль, ворвавшаяся в её сознание, словно оглушающим выстрелом раздалась в каждом уголке её сознания:

Разве ты сможешь спать, зная, что произошло с тем парнем? Зная, что чувствует сейчас Тави? Или Цезарь…

Она закрывает себе рот ледяной ладонью и сильно жмурит глаза, давясь закипающим в горле огнём. Кричать нельзя. Она чувствовала, как её тело содрогалось мелкой дрожью. Слёзы были горячее чем мощные струи воды. Она плакала от непонятного, неприятно-дерущего чувства внутри. Будто бы гнусно, или противно, даже отвратно. Эффи невыносимо устала от того, во что медленно превращается её жизнь и жизнь всех, кого она успела узнать. Устала от того, с чем приходится тягаться ежедневно, а тянет она действительно слишком много.