А потом направился за волколаком. Ибо общество девочек хорошо, но дело прежде всего. Правда, всё же перед тем, как нырнуть под ветви ели, на узкую тропку, обернулся. Давешняя водяница вынырнула, помахала рукой и послала воздушный поцелуй.

Я только покачал головой. Врождённое обаяние рода Кощеев, что поделать. Многие девицы от нас без ума. Кто от стати, кто от лица, кто от ума… кто от богатства. Короче, завидные женихи.

С волколаком мы какое-то время шагали молча. Он то принюхивался, то вслушивался в еле различимые трески и шорохи, но ни разу не сказал, что откуда-то идёт опасность.

— Тебя-то как звать? — поинтересовался я, чувствуя, что молчание давит на уши. Точнее, мысли о Ткачихе, которая мне совсем не нравилась. Кто знает, что на уме у этой нечисти? Вдруг следит или еще что такое.

— Могута, — отозвался волколак.

Я покосился на него. Стать и силушку отражает, угадали родители с именем. Хотя… может, тогда он не был волколаком. Тут же по — разному может быть.

— А тебя я знаю, — вдруг произнес он, глядя себе под ноги.

— Вот как? — сделал вид, что удивился я.

— Угу, — кивнул Могута. — Больно ваши кощеевские рожи приметны, уж не серчай.

Я хмыкнул. Что есть, то есть. Угадать не слишком сложно. А волколаки обычно наблюдательны, поэтому ничего удивительного.

— Ну и то славно.

— Ага, — согласился он. — Только я всё же не знаю, а ты дал понять, что с вопросами стоит обождать. Кто такая Ткачиха?

Мы вышли на опушку, деревья теперь встречались гораздо реже.

— Да вот… — Я обернулся и посмотрел поверх черных верхушек, касавшихся ночного неба. Так и есть, Двурогая гора возвышалась за ними. Раздвоённая, молчаливая, страшная. Вроде на первый взгляд ничего такого, всего лишь гора. Но смотришь на неё, и не по себе делается почему-то. — Видишь её?

Могута кивнул. Потом покосился на меня. По настороженному взгляду волколака и сжавшимся в щёлочки зрачкам понял, что тот тоже почувствовал злую силу, исходящую от горы.

— Вот она зовется тут Двурогой или Горе-горой. А Ткачиха или Хозяйка — та, которая окутала её страшной волшбой и забирает себе местных жителей. Малоприятная сударыня, скажу тебе.

Волколак удивлённо воззрился на меня:

— Откуда знаешь? Неужто…

— Оно самое, — мрачно согласился я и, резко повернувшись, продолжил дорогу. — Если тебя швырнуло в лес, то меня прямо к ней. Только вот никак ума не приложу, отчего её все красавицей кличут, когда там жуткая тварь с зубами чуть меньше твоих.

Могута, словно убеждаясь, что зубы на месте, неосознанно потрогал их лапой. Догнал меня в несколько шагов, ему-то такое расстояние — мелочь.

— Разобраться бы надо, — хмуро сказал он.

За деревьями показались заборы и приземистые домики. Где-то на другом краю деревеньки слышался собачий лай. Мы вышли к дороге, но пока не спешили на неё ступать. Ночь, конечно, вряд ли нас тут кто встретит, но всё равно осторожность не помешает.

— А у нас и выход другого нет, — заметил я. — А ты бы человеческий облик принял. А то не ровен час решат, что явился с недобрыми намерениями, лучшую овечку унести из стада.

Волколак снова закатил глаза. Кажется, подобное сравнение ему совсем не понравилось, но спорить не стал. Через некоторое время рядом со мной стоял рослый молодец в белой рубахе, серых штанах и сапогах. Волосы что пепел, стянуты кожаным ремешком. Черты лица грубые, но не отталкивающие. На такого посмотришь — молодец, как молодец. Поди угадай, что волколак. А что широк в плечах, так мало ли богатырей в округе?

— Подождём утра? — спросил Могута.

А голос, кстати, не изменился совсем. Если обозлить — зарычит по — волчьи, вряд ли кто равнодушен останется, как пить дать залетит белкой на дерево от страха.

Я раздумывал. С одной стороны, не такое уж и плохое предложение — если хорошо вглядеться, скоро рассвет. А так можно было бы обойти кругом, рассмотреть, что тут да как. Заодно и силу высвободить, узнать, что за чары тут разлиты Хозяйкой. Не верю, что она могла пустить всё на самотёк. Разве только есть местные ведуны, которые сдерживают её пыл. Ведь живут же как-то. Не будь у них никакой защиты, то и деревни бы не было.

— Подождём, — ответил я, присматриваясь к домам.

Тихо, кругом тихо. Все спят. Нигде не горит даже огонька. Хотя нет. Вот вроде бы в доме, что стоит ближе всего к подножию горы, в окне мелькает слабый огонёк. Или мне это всё только кажется от усталости?

Да нет же. И впрямь что-то есть. Я даже сделал несколько шагов вперёд, что бы разглядеть получше, как в спину вдруг что-то уперлось, и послышался голос:

— Стой где стоишь, если жизнь дорога.

Жизнь, конечно, дорога. О чем разговор вообще? Мне ли об этом не знать, сыну купчихи из самого стольного града Къева?

Жар, опаливший спину, заставил стиснуть зубы. Кажется, я немного просчитался, что все спят. М-да, будет наука, а то что-то совсем расслабился. Не все же станут меня встречать, как та водяница.