Мыслительный процесс глобального осознания формирует механизм выработки мемов . Воображение, наполняет через акт манипуляции осознанными системами сознание, в котором единственным условием выживания мемов будет интуитивно стоять концепции в физическом или метафизическом плане быстрее приводящие человека к гедонии выживанию. В конечном итоге возможность интеллекта к постоянной рекурсии, поиск и создание мысленных систем, приводят человека к термину совершенство, к механизму абсолютного блага, отрезая всё лишнее, мешающее бофилийному вектору, раздувая биологические потребности. Ричард Докинз описал логику формирования мема, знания в культурной среде выработки мемов катализируемой мышлением, переформулированной и приведённой мной как выше, так и ниже, в книге 'Слепой часовщик', как 'взрывная спираль', крайне аккуратно ассоциируя её систему функционирования с системой функционирования полового отбора, так как данные процессы отдалённо аналогичны. Интеллект способен в воображении преодолевать локальный максимум .Человек, манипулируя системами, чтобы усложнять и накапливать мемы, для того, чтобы как можно более удовлетворять две основные биологические потребности, не будет встречать в воображении обратной отрицательной связи, так как любая отрицательная связь может быть направлена только на ограниченный фенотип, но никак не на объединенный, перспективно секционированный. Возьмём систему, разобьём её на составляющие системы, переплавим, соединим, улучшим необходимое для поставленного условия сокращения пути и получим, то, на что менее влияют отрицательные обратные связи условий проживания, на подобии болезней, холода или хищников. В общем, интеллект пользуется бритвой Оккама. К примеру, вечно живущий дракон умеющий плавать, летать, с толстой бронёй и питающийся раз в десять лет или панацея, философский камень, рог изобилия, исполнение желаний колодцем, неизвестная страна, где все живут в мире и гармонии, зазеркалья, гнозис. В конце концов, мы получим концепцию совершенства, которую 'страстно' возжелает наша биология как апогей блага для неё.

Подытоживая вышесказанное можно заключить, что за кооперацию в группе, за предугадывание намерений соплеменников, а значит за обучение, за усложнение мыслительного процесса, в конечном счете, за рекурсию отвечают 'зеркальные нейроны'. Которые и были усложнены нарастающим отбором в эволюции гоминид, так как условием выживания в группе стояла необходимость в 'макиавеллиевском интеллекте', позволяющая количественно размножаться и получать ограниченный ресурс. По Оуэну Лавджою условием размножения и развития гоминид помимо 'макиавеллиевского интеллекте' стала так же эмтаия, привязанность и забота, что так же обусловило критерий отбора на большую кооперацию, сочувствие. 'Зеркальные нейроны' - это основа одновременно для эмпатии и интеллекта главным образом отличающих нас от остального биологического мира. Можно ли назвать данные качества человечностью, духовностью, духовными ценностями? Духовные ценности одновременно совмещают в себе потребность в прекрасном, эффективном, творческом, приводящим к лаконичному и совершенному. И одновременно являются потребностью во все благе, эмпатии, все любви. Я говорю об искусстве, механизму создания и стремления к совершенству, самосовершенствованию и о нравственности соответственно, которые стали доступными в эволюционном процессе гоминид. Духовные ценности являются следствием зеркальных нейронов, которые были 'выращены' на биофилийном векторе. Поэтому мы и не можем представить нечто совершеннее, чем вечная гедония, бессмертие, рай и творить что-нибудь, что не являлось бы частью осознанного мира. 'Наиболее утонченные стремления уже присутствуют в простейших, и было бы противоестественно, если бы их там не было '. Именно духовные ценности, выраженные в стремлении гуманизма, все блага, нравственности, связью со всеми живыми существами, стремления к совершенству не принимают, считают чуждыми ограниченное тело и системы мира, приносящие не благо множеству людей. Так же перспективно выгодная логика интеллекта и социальности сдерживают ретроспективно выгодную архаичную ценность ветви тела (еда, то есть деньги, доминантность, то есть статус и секс) первоначально удовлетворяющую 'Я есть', то есть эгоизм, приносящий социальному существу страдания. Так же биофилийная крайность и способность 'выходить' из ограниченных систем, не привязанность к субъективному телу и вышеперечисленное стало основой ощущения души. Условия выживания формирует эволюцию биологии, фенотипы, а, следовательно, бытие формирует сознание, психологию и ценности представителя вида, не правда ли? И далеко не ясно, куда заведёт нарастающий отбор организм 'отбирая для него' выгодные в данной случайной среде фенотипы. Возможно к глобальному осознанию, свободе, творчеству, политике, альтруизму, концепции совершенства, нравственности и душе.

Заканчивая главу, следует объяснить третий конфликт и трагедию в человеческом сознании, чтобы подойти к сути проблемы интеллекта и биологии. Следует объяснить третью грань духовных ценностей выраженных в интеллекте. Если мы рассматриваем мир и его системы с позиции биологии, то мы должны понимать, что существует два понятия истины - субъективная и объективная истина. Субъективная истина максимально удовлетворяет потребности фенотипа, то есть она не обязана быть объективно истинной. Объективная истина в состоянии говорить о таких вещах, о системах мира, даже если это противоречит потребностям фенотипа, субъективной истине. Что бы яснее увидеть данный парадокс зададим следующий вопрос: является ли монотеистическая религия объективно истинной и единственно верным логосом ? Если нет, то тогда монотеистическая религия является одним из путей максимизации удовлетворения раздутых биологических потребностей. Если да, то почему, не учитывая приведённые в VI главе противоречия Святых Писаний на фоне их претензий на совершенство и абсолютную истину, а значит и эффективность, человеку мало того спектра максимальных благ, что даёт ему монотеизм? Почему он не насыщается и не останавливается, как остановилось бы любое другое биологическое существо, достигшее максимума блага и полного удаления страдания, в отдалённой перспективе рая и в ретроспективной выгоде не эгоистичного общества? Что же ещё, какая потребность, после максимального удовлетворения потребностей ветви тела и ветви сердца, остаётся не удовлетворённым в человеке? Страсть к истине, какой бы она не была. Чтобы легче понять логику устремления такого существа как человек, надо понимать, что стоит перед ним первоначально, что является лейтмотивом в человеческой жизнедеятельности: желание или истина? Если желание, то истинно всё желаемое, а не желаемое не истинно. Это значит, что истина такого порядка есть проявление биологической детерминации. Такая 'истина' заложена в нишу или ограниченна рамками раздутого биофилийного вектора и лишена объективности, заключённой, к примеру, в научном мышлении, в беспристрастности. Такая биологическая, субъективная истина отрицает как ложное всё, что находится в пределах тени желаемого, того места, которое биологическая истина квалифицирует как отрицаемое, порицаемое, а значит не благое, злое. В тени будет находиться, отрицаться как не истинное, всё, что препятствует биофилии, всё, что ведёт её к обратному - страданию и смерти. Третья трагедия существа человеческого заключена в его глобальном осознании, охватившее осознанием и впустившее в сознание то, что находится в тени фенотипа и 'зашло' туда, куда не следует 'заходить' биологическому существу. 'Ничто так не мешает видеть как точка зрения '. Отсюда и выходит то, чтобы познать абсолют или попросту познавать мир нужно идти против основных детерминаций фенотипа, идти в тень, в отрицаемое. Ломать себя, кривить, быть беспристрастным, чтобы преодолев барьеры биологии, того, что отгораживает нас от всезнания, истины. У множества мыслителей эта страсть, то есть главенствующая потребность получить гедонию от знания истины, перечёркивало всё обыкновенное стремление к биологическим потребностям, какие приносят не только гедонию, но и поддерживают здоровую жизнедеятельность, начиняя от здорового образа жизни и заканчивая социальными контактами. Подобное влияние на человека может оказать и творчество (III, II.I глава), которое чаще всего является абиологичным, то есть деятельность, не поддерживающая здоровье организма, не нацеленная на основные биологические и архаичные потребности. Страсть к истине у таких людей становилась приоритетней страсти к биологической гедонии, а значит такие люди, не останавливаясь на границе биологии, на границе полного её удовлетворения, в конечном итоге на границах религии, обещающей максимум, и шли в тень, в объективность, в нечто, что возвышает над субъективной биологией. Это главный парадокс интеллекта, точнее той ценности и потребности, которая выросла из зеркальных нейронов и стала желать и иметь возможность идти в тень. Конечно, стоит оговориться, что страсть к знанию логоса так же поддерживается субъективной истиной, для адаптации механизмов проживания человека под законы мира, выраженной в научном методе, который открывал не совершенство мира, для сожительства субъективной истины с объективной. Но такое стремление извечно душилось адептами некогда совершенных, считавших их агрессорами для раздутого биофилийного вектора для истории детерминирующее будущее. В этом смысле в человеке логика разделилась на два вектора - логика ищущая подтверждений воззрений, интуитивно желаемого и логика ищущая отрицаний, проверки. Первое есть религии и магия, а второе переросло из первых в философию и науку соответственно. Что в научном методе, что и в философии, главным фактором, а точнее их инструментом является критическое мышление, скептицизм, удаление первоначального критерия который неизбежно отсеет часть знания при анализе. Критерий, который и не приемлет удалять субъективная истина, биофилийный вектор. Раздутые биологические потребности никак не хотят быть свергнутыми из рая. Или к примеру говоря о политиках, выраженной ветвью тела, в большенстве своём совершенно безразлична истина, которая, как показало реальное положение дел, способна обосновать их безосновательную власть, которая достигается как самоцель доминантности архаичной ветви тела, а не инструмент для больших целей духовных ценностей. Люди, ищущие подтверждений своей логики, отталкиваются от ценностей биологии, а не интеллекта, что в религии, что в политике и по этой причине считают скептицизм актом агрессии, актом не справедливости. 'Не переставай говорить истину, и ты увидишь, как тебя все возненавидят'.

Конкретней говоря о науке, как о логике ищущей отрицания, следует сказать следующее. Научный метод не направлен на субъективную истину, на биологическую точку зрения, на собственное 'геополитическое' воззрение, на поиск односторонней выгоды, он попросту показывает то, что есть. Вот и всё. И если учёный или система нахождения знания научным методом являются агрессивным по отношению к вашему мировоззрению, то это вина уж точно не учёных. Если вы хотите самостоятельно летать, а основополагающие законы физики, открытые Ньютоном и Эйнштейном, не позволяют этого сделать, то в этом виноваты не учёные. Если вы желаете быть некогда совершенными, а законы эволюции, палеонтология, генетический анализ ДНК не позволяют думать так, то в этом так же не виноваты учёные. Учёные попросту не могут говорить не правду, они рационально авторитетны, ибо они всегда используют проверку и просят, позволяют использовать её всем людям. Учёный не чего не выдумывает, не это главная цель научного метода. 'Что такое наука, по-вашему? В науке нет никакой магии. Это просто способ систематизации знаний через внимательное наблюдение за природой, и использование логического мышления для достижения результата. С чем конкретно вы не согласны? С внимательным наблюдением? С систематизацией? Или с использованием логики? '.

Конкретней говоря о философии, как о логике ищущей отрицания, следует сказать следующее. 'Мне всё более и более кажется, что философ, как необходимый человек завтрашнего и послезавтрашнего дня, во все времена находился и должен был находиться в разладе со своим 'сегодня': его врагом был всегда сегодняшний идеал. До сих пор все эти выдающиеся споспешествователи человечества, которых называют философами и которые редко чувствовали себя любителями мудрости, а скорее неприятными безумцами и опасными вопросительными знаками, - находили свою задачу, свою суровую, непреднамеренную, неустранимую задачу, а, в конце концов, и величие её в том, чтобы быть злой совестью своего времени. Приставляя, подобно вивисекторам, нож к груди современных им добродетелей, они выдавали то, что было их собственной тайной: желание узнать новое величие человека, новый, ещё не изведанный путь к его возвеличению. Каждый раз они открывали, сколько лицемерия, лени, несдержанности и распущенности, сколько лжи скрывается под самым уважаемым типом современной нравственности, сколько добродетелей уже отжило свой век; каждый раз они говорили: 'Мы должны идти туда, где вы нынче меньше всего можете чувствовать себя дома'. 'Также и у философов, у другого вида святых, все ремесло их делает то, что они допускают лишь известные истины, - именно такие, на которые их ремесло имеет общественную санкцию, - говоря по-кантовски, истины практического разума. Они знают, что они должны доказывать, в этом они практичны, - они узнают друг друга по тому, что они сходятся во взглядах относительно "истин" - "ты не должен лгать" - по-немецки: берегитесь, господин философ, говорить правду '. Так и получается, что философ, направляемый желанием истины как таковой или желанием знать истину должен быть 'убивающим', 'надкусывающим оскалом скептицизма' мораль, себя, мир, богов, для того, что бы знать. '...Познающий, который 'любит', жертвует, быть может, своей человечностью (эмпатичностью, субъективно истинным Прим. Авт.) '.Помимо того, что человек стремится к болезненной для его биологии истине, но всё же дарующую ему гедонию хотя бы немного более большую, чем страдание от не удовлетворения биологии, он стремясь к истине, способен так далеко уйти от её детерминации, что в конечном итоге приведёт его к биологической неразумности. Не эффективности, безумию, как и множество творческих людей ищущих и создающих новые формы и фенотипы проживания, отдаляясь от социальности, биологичности, в конечном итоге от заработка денег. 'Опасность мудрого в том, что он больше всех подвержен соблазну влюбиться в неразумное '. 'Конечно, люди не хотят думать, ведь они рождены для того, чтобы жить, а не для того, чтобы думать! Ну, а кто думает, кто видит в этом главное своё дело, тот может очень в нём преуспеть, но он все-таки путает сушу с водой, и когда-нибудь он утонет '.

Разум ровняется благу, но и разум так же ровняется безумию. Страшно? Конечно. Но единственным необходимым действием для того, чтобы не умереть от непреодолимой ниши, не умереть с голоду, для буриданова осла, является либо безумие для того, чтобы как либо сдвинуться в неразумном действии и освободится от смертельного ступора, и выжить, либо применить Танатос (IV глава), разрушение на себя самого, либо просто логически подумать. К примеру, чтобы поранить собственную ногу и склонится чуть ближе к одному из стогов. Именно таким безумием в поисках свободы, новых систем, инструменту прихода к более совершенным, чем собственные и внешние системы мира и были заняты страждущие творческие умы в искусстве, философии, науке соответственно. Их считали безумными, выдумывающими то, что не было их фенотипом, их миром. Ради чего? Ради большей свободы от страдания, смерти, не истины. Как не странно именно такие 'полёты' от приземлённого формировали многие будущие концепции, формировали многое, что теперь существует в сознании людей, начиная от полётов в космос, генетики, морали, нравственности. Безумцы оставались такими под критикой логики ищущей подтверждений, пока в руках безумца не оказывался работающий механизм, ибо только последний способен его отыскать, а не случайно найти. Как точно выразился Плиний Старший: 'Как много дел считалось невозможными, пока они не были осуществлены' и как удачно подтверждает Достоевский: 'Безумцы прокладывают пути, по которым следом пойдут рассудительные'. Так что в своём корне логика ищущая опровержений являлись движущей силой человечества, цивилизации.

Подытожим рассуждения I и II главы для того, чтобы представить читателю философскую платформу данной книги, чтобы далее перейти к рассуждению следующих глав.

1. Биология формируется и развивается следующим образом: ошибки в передачи генов, накопление положительных или отрицательных мутаций в условиях данной среды, ограниченность ресурсов мира, разная эффективность в их добыче среди видов и сородичей своего и \ или конкурирующего вида, смерть менее случайно адаптированных организмов, их фенотипов. Такая логика, в ходе естественного отбора, сохранила единственный выгодный в условиях ограниченности ресурсов поведенческий фенотип, паттерн - эгоизм, утилитаризм, ценности ветви тела, в который входит и родственный отбор, по ошибке воспринимаемый за альтруизм;

2. Человек стремится к главной истинной, биофилийной цели любого биологического существа - максимизация гедонии и максимизация выживания, но в условиях рекурсии и мета позиции глобально осознания, на фоне отсутствия любого пути детерминирующего деятельность, человек стремится к апогею блага через обожествлённость, божественность, самодостаточность или поиск, создание интуитивно желаемого логоса;

3. Ответом на вопрос о том, почему же человек ненавидит всё многое, что есть вокруг, является ниша, фенотип биологии, естественно негативно реагирующий на многие проявления противоположных фенотипов, объектов и проявлений природы. Фенотипы, состояния, объекты, находящиеся в тени какого либо фенотипа не являются злыми по своему существу, но являются злом для конкретного фенотипа, ибо разрушают его биофилийный вектор. Естественным выходом из этой ситуации, желанием свободного биологического существа становится свобода от ограничений состояний и фенотипов. В отстранении от них в духовном теле или в обожествлении, то есть получении высших, сильнейших качеств;