– Значит, проведем разведку с воздуха и, быть может, слетаем за боезапасами. А завтра разгромим это осиное гнездо... Что вдаль откладывать?
– уже загорелся идеей Арамис.

– Виктор, за нами "хвоста" нет?
– спросил Неназываемый.

– У меня - не простой вертолетик... Я отражатели уже включил: и он на радарах больше не высвечивается, - усмехнулся Виктор.- Как раз, для таких заданий- подходящая штука.

– Стоп, Фанни, стоп!
– Милица остановилась перед одним из зданий, призывая свою спутницу немного вернуться назад.
– Нам сюда, - она указала на открываемую ею массивную дверь.

– Но...

– Потом, потом все "но", - Милица потянула Фанни за рукав и пропихнула вовнутрь.

Пахнуло вековой пылью, старыми кирпичными стенами, лаком и каким-то еще едва уловимым запахом старины.

– Где мы?
– спросила Фанни уже внутри.
– Это же... Не музей Набокова.

– Это другой музей. Мало кто о нем знает. Здесь, во внутреннем дворике, есть замечательный сад. Мы вместе его осмотрим, а потом я тебя покину. Мне только что пришло сообщение... С похорон. Мне надо отлучиться.

– С чьих... похорон?

– Моих... Я на это решилась. Конечно, меня в гробу заменяла восковая кукла, заранее заказанная одному мастеру своего дела... Научил меня этому твой Неназываемый. Ведь сам он подобное... Неоднократно уже проделывал. Люди давно уже научились изготовлять восковые "персоны", не так ли? Документы, медицинское освидетельствование - тоже он помог подготовить. Да, пора уже, мой друг, пора...

– Вы будете... Жить с нами, в доме?

– Да, и существовать под новым ником, так сказать. Теперь я тоже... без имени.

– Это - ерунда. Легко привыкнуть можно. А что за сообщение, что вам надо срочно ехать? Что-то случилось?

– Всё прошло гладко; церемония давно завершена. Поминки - тоже. В газетах напечатают некролог... Только, одна из моих правнучек, моя любимица, София, очень расстроилась... Не могу оставить девочку в таком виде. Сейчас она, вся в слезах, неожиданно заснула. Я... хочу купить ей сладостей, подарков. Приехать, потихонечку растормошить - так только, чтобы не напугать... Сказать, что я просто буду теперь жить в другом месте, но что это наша с ней большая тайна. Скажу: "Не грусти, мой хороший!" - так я всегда ей говорила... Обниму покрепче... Я не могу иначе; а меня теперь никто из посторонних не узнает: на улице же я всегда маскировалась под бабулю...

– Так и рождаются легенды про фей... Крестных, и так далее...

– Да, наверное.

Из небольшого, тесного коридора они вышли, открыв следующую дверь, во внутренний дворик. И он был прекрасен. Среди шумного города, каменных строений - там, где не было ни одного дерева на улице, - дворик таил внутри себя яблочный сад, витую ажурную лесенку - и смутное, внеземное очарование. Деревья, сейчас заснеженные и замерзшие, тихо и уютно смотрелись на фоне темного уже неба. И снег всё падал и падал...

Милица провела Фанни через занесенный снегом двор. Остановилась перед небольшой дверцей, основательно заваленной снегом. По-видимому, та вела в какое-то служебное помещение.

– Подожди, - она оттащила Фанни немного в сторону от входа.
– Поговорим напоследок... Давно хочу спросить, что у вас с Неназываемым?

Фанни растерялась.

– Ну... С точки зрения современных людей... Ничего. Абсолютно ничего. Наверное, можно сказать, что мы - друзья.

– Друзья?
– Милица слегка приподняла верхнюю бровь, и посмотрела на Фанни скептически.
– Ну, уж нет. Это я и Неназываемый, к примеру, - друзья. Он выдергивал меня не раз из сложных... Гм... Переделок. Мы с ним не раз вели душеспасительные беседы за кружкой кофе. Но я для него - не женщина, а радистка Кэт. Образно выражаясь. Боевая подруга, в общем. Но вот на тебя... Я же вижу, как он смотрит.

– А почему... Этот вопрос вам интересен?
– спросила Фанни, неожиданно холодно.

– Ну... Знаешь ли, я очень давний друг Неназываемого. И мы с ним во многом похожи. Такие, как мы, устанавливают предел между своим внутренним миром и миром внешним. Грань, за которую нельзя входить. Или же, такая граница устанавливается сама. А любовь... Для нас всех, я думаю - имея в виду теперь и себя, ведь я... Уже пережила свои собственные похороны... Так вот, для нас любовь внешняя, со всеми её внешними проявлениями, - в общем-то, давно уже не интересна. Правда?

– Да.

– А внутренний мир, тот самый, в который мы никого не пускаем - он весьма изолирован. Мы - люди внутреннего мира. И если вдруг, неожиданно, любовь прорастает в нас, она идет оттуда. Изнутри; и настолько глубоко изнутри, что я соглашусь даже с верой в существование прежних жизней. Родство души рождается изнутри, и от него никуда не деться. Не уйти, не разминуться. Ведь правда?

– Быть может...

– Вы связаны душами, и можете говорить об этом, или же - никогда не говорить об этом... Ведь слова не имеют для нас никакого значения. Не правда ли? Или... зачем я спрашиваю об этом? Знаешь ли, всё это... Внушает мне некоторую надежду. На то, что я... не останусь живой мумией. Что чувства и радость, огорчения и боль живых... Слишком сильные, чтобы от них отмахнуться - не исключение из правила; что вы все... Тоже такие же сентиментальные, не лишенные чувств "ненужных" и далеких от дела, но... таких человечных...