– Здесь, за этой дверью, давно никого не бывало. Очень давно. Многие сотрудники музея не знают о существовании этих комнат: их нет на плане. Мы, насколько могли, навели здесь порядок к вашему приходу. Чтобы вы не дышали пылью. Постельное белье застелите сами; оно в шкафу.

– Спасибо, - поблагодарила Фанни.

Старушка протянула ей ключ и спешно удалилась.

Фанни вошла и ахнула. Дверь за ней сама закрылась. Комната была обставлена только старинной мебелью; плотные шторы наглухо закрывали высокое окно. Лепные украшения, позолота, инкрустированный разными породами дерева пол - все выглядело так, будто было абсолютно новым. Справа был камин, у окна - стол, резной, со множеством ящичков и подставок для книг. На нем стояла зажженная свеча. За дверью справа, за камином, Фанни обнаружила дверь в санузел и ванную комнату. Дверь у стены слева была приоткрыта; там была спальня с диваном, кроватью под балдахином, с несколькими шкафами и зеркалами.

Осмотрев помещение, Фанни вернулась, села за стол, в мягкое кресло; выдвинула первый верхний ящик. Там были письма, целая груда писем с пожелтевшими листками. Написаны они были мелким, летящим почерком с левым наклоном и крупными заглавными буквами; в старой орфографии. А еще - на французском.

Книги на краю стола... Томик Вольтера, "Езда в остров любви" Тредиаковского, оды и стихи Ломоносова...

Она взяла Ломоносова.

Через некоторое время, уже глубокой ночью, в дверь постучали.

Она подошла к двери, робко её открыла.

– Это я, - сказал вкрадчивый голос.

Неяркий свет высветил лицо Схимника.

– Я, по поручению Милицы, принес всё, что она просила. Ваши вещи, документы, загранпаспорт...

– Загранпаспорт?
– удивилась Фанни.
– У меня его нет.

– Теперь уже есть... А еще... Я принес тетрадь. Ту самую, что была на вашем столе. Вы, быть может, ещё не всё прочитали, - добавил он тихо.

– Входите же!
– попросила Фанни.

Схимник вошел, но как-то робко.

– Садитесь, - предложила она, указывая на кресло в углу, рядом с журнальным столиком. Он поставил рядом с её столом дорожную сумку и присел, куда она попросила.

– Вы, должно быть, уже всё знаете...,- прервала молчание Фанни.

– О Поэте?
– спросил он.
– Впрочем, его звали Иваном. Иван Пономарев. Да, я знаю... Я догадывался уже о чем-то таком... Печать трагедии была на его лице. Он - из тех, кто пошел до конца. Иван настолько хотел быть поэтом, что не стал выходить из образа, даже когда понял, куда ведет этот путь. Честный поэт - это человек с ободранной кожей. И он... шел по этому пути, выдавливая из себя стихи ежедневно. Это было и смешно, и...грустно. Он писал о горе и боли, о судьбе и отчаянии... Знаете ли, все мы, рано или поздно, сходим с этой опасной дороги: относиться к своим стихам всерьез, воспринимать их написание, как миссию... Но для некоторых... Сойти с этого пути означает предать поэзию. Правду. Совесть, наконец. Они не могут иначе. Не могут жить, посвящая свое время работе, друзьям, семье, прочим мелким занятиям - но не стихам, которые поглощают их полностью. Даже, если их стихи наивны и несовершенны, и они это понимают, но... Они идут до конца. И... умирают. Помните, "Кто кончил жизнь трагически - тот истинный поэт"? Эти поэты именно так для себя решили. Увы... Именно так. Ну, что ж, а нам... Остается утешаться тем, что, возможно, после смерти они заслуженно попадают в иной, более лучший, мир... Наверное, это было бы справедливо.

– Я не верю в справедливость.

– Я тоже, - ответил Схимник.
– И... в богов, которые нас распределяют по мирам и воздают по заслугам. Но, я верю в тебя. В Неназываемого. В Женю, в конце концов.

– А... В себя?

– Иногда... Бывает. Но очень редко, - ответил Схимник.

– Я... Такая же. Ведь нам с детства внушали мысль, что мы - ничтожества. Неумехи, незнайки. На многочисленных работах о нас вытирали ноги. "Человек - это звучит гордо"? В лучшем случае, это звучит... никак. А чаще, абсолютно несчастно. А потому... Мы совершенно не верим в себя. И было бы смешно, если бы при всём этом... Мы в себя верили. Такие верующие есть только в психушках.

– Согласен с вами. Именно потому, мы предпочли верить в машины. Преклоняемся перед гаджетами и обожествляем интернет...

– Обожествляем?

– Конечно. Ведь мы вполне можем жить без Бога. Мы без него легко обходимся. Но не можем существовать без интернета. И...не только без Бога... Человечество, в общей своей массе, лишилось духовного поиска в принципе. Теперь люди стремятся быть одинаковыми. Иметь не только одинаковую одежду и лица, но и мысли. Стереть индивидуальность. Смотреть последние фильмы, только что написанные книги, новую музыку. Верить - тоже одинаково. Заходить в собор и ставить свечку.

– Это - обобщение; но, в общем, вы правы. Все средства массовой информации постоянно внушают нам, что мы что-то "должны". Учат нас мыслить "правильно". Вначале - учили быть толерантными. Потом - позитивными и креативными. Используя эти слова в понятном только им самим смысле. Ну, а сейчас придумали новый термин: социально адекватными. Все эти термины на деле означают: безликими, правильными и...никчемными.

– Да. Причем, "креативность" вышла из моды только после того, как добралась до самого низа... Креативными стали даже туалетная бумага в новом, так сказать, оформлении и новая помада.

– Схимник...

– Что, Фанни?

– Похоже, вы со мной прощаетесь? Раз... Принесли сюда эту тетрадь...

– Да, и думаю, что надолго.

– Почему?

– Вам надо уехать: вас вычислили. Вам больше нельзя оставаться в Петербурге.

– Думаете?

– Да. Я в этом уверен. Вы нужны нам... Живой. Уезжайте.

– Тогда... Тогда, прочитайте мне что-нибудь. Из тетради. На прощание. Всё, что захотите.

– Ну... Хорошо. Тогда... Прочитаю это. Скажем, эссе... Кстати, если не будете знать, как назвать свое произведение, называйте "эссе"...