Стеллочка внимательно на меня смотрела, и все было в этом взгляде, и недоверие, и сочувствие, и печаль. Но сказала она всего лишь:

– Пойдем спать, ребенок, - взяла Герку на руки и ушла к себе. А я ведь ее даже не обманула - я пообещала Максу, что приду к нему на свидание, а свидание в тюрьме дают, только если вы, прости господи, невеста.

Я до восьми утра собирала гребаную хориную клетку, и в конце концов у меня получилось.

1740 (весна-лето). Господин министр

– Эх, министр-министр, а я на тебя ставил, - грустно вздохнул Аксель, глядя на улицу в стрельчатое окошко крепостной стены.

– А я ставил - против, - с удовольствием констатировал Копчик.

Внизу выводили из черной закрытой кареты павшую этуаль - нумер двадцать два. До сего дня министр содержался в Адмиралтейской тюрьме, и ставки на него формально не считались сыгравшими. Сегодня его перевели в крепость.

– Ты ездил к нему, как он держался-то?
– спросил Аксель, и Копчик ответил, запустив руку в редеющую шевелюру:

– Понятия не имею, я в только письмах министра копался. На допросах царствовал Половинов, наш Настоящий его не на шутку возлюбил. А я так, в навозе рылся да зернышки искал, - поморщился Копчик, - а что же ты вниз не идешь, горнило свое не раздуваешь? Настоящий с Николашей, говорят, уж выехали к нам.

– Да не было пока приказа на третью степень, - Аксель смотрел, как по лестнице поднимается к ним Ласло, только что с улицы, в роскошнейшем плаще и пуховой шляпе - настоящий барин. Оккультные спектакли и общение с сильными мира сего изрядно добавили лоска тюремному доктору.

– Привет, други!
– поздоровался Ласло, - Кому кости моем?

– Министр к нам пожаловал, - поведал Копчик, - наш нумер двадцать два. Но полосовать его пока не велено, велено ограничиться беседами.

– Потому я и думаю, что все еще может вспять повернуться, - задумчиво произнес Аксель, - придет мемория от Бюрена, тьфу, от Бирона или даже от кого повыше, и выпустят министра - не могут они его вот так выбросить, как старую тряпку. Ты, конфидент Климтов, что ведаешь?
– спросил он нарядного, веселого с утра Ласло.

– Что ты, Лешечка, там такая грызня была, такой пух летел, - лениво проговорил Ласло, любуясь собою и своей осведомленностью, - этот мурзилка всех против себя настроил, и коллег своих по кабинету, и звезд немецких. Герцог заглотил уже то, что до него другие пережевали...

– Что ж его Климтов гофмаршал не притравил?
– ехидно поинтересовался Копчик.

– Это тайна, - значительно отвечал Ласло, но интонация его говорила о готовности продолжить.

– Мы - могила, - заверил Аксель.

– Климтов патрон дал слово одной высокой особе, что впредь не станет травить его протеже, - продолжил шепотом Ласло, - а слово дворянина крепче булата. Вот и терпит. Но шипел он на министра - что та гадюка.

– Зато сейчас празднует, - поморщился Копчик.

– Не исключено, - Ласло выглянул в окошко, - Ого, вот и начальство. Давайте расползаться, ребят, пока все целы.

Копчик составлял для руководства краткую выжимку из личной переписки обвиняемых - руководство ценило в нем талант писать экстрактно, но содержательно. Ночь уже приближалось - в крошечном окошке сапфирово посинело небо и звездочка зажглась - Копчик умаялся, прилег на промокашку и задремал, благо никто не видит.

– Подъем Петрович!
– в кабинет ворвался запыхавшийся подканцелярист Кошкин, - Не время спать, Прокопов, родина зовет!

– Что такое?
– встрепенулся разбуженный Копчик, - Где горит?

– Жопа горит у выскочек малолетних, - с удовольствием известил Кошкин, - Половинов пал.

– Как пал?

– На допросе пал, припадок случился. К нему Ласлу вызвали из подполья, а допрос вести как-то надо, свидетель без пригляду сидит, ржет. Иди, выручай.

– Бог не фраер, он все видит, - Копчик собрал документы, застегнул в сундук, на замок, пригладил волосы и пошел за Кошкиным. Душа его пела.

– Кого допрос-то? Министра?
– с надеждой в сердце спросил он.

– Что ты, с министром сейчас - Сам. Бери пониже, дворецкий министра, бестия продувная, бесстыжая. Увидишь, каков гусь. Любимец, сказывают, министра-то этого, - и Кошкин противно подмигнул.

В кабинете Половинова самого Половинова уже не было - унесли лечить. Зато творилось непотребное - конвойный стоял, картинно отворотившись, а какой-то штатский шпак склонялся к свидетелю и что-то шептал ему на ухо. Свидетель, пообтрехавшийся в камере, но вполне изящный еще кавалер, сидел на стуле и был весь внимание. Завидев Копчика и Кошкина, штатский шпак отпрянул от свидетеля, но ничуть не смутился и никуда не ушел. Копчик присмотрелся к нему - тонкий, черноглазый, с чертами лица, словно полустертыми.