— Девушка, девушка, ты чего? Давай руку, встать помогу, — он замешкался, присел рядом на корточки, потянулся поднять и резко отдернул руку. — Колян, скорую вызывай! Она того, голову бордюром...

Дальше видение ускорилось и распалось на отдельные короткие эпизоды, которые то проступали, то разбивались на пёстрые осколки и сменялись следующим.

Вот вокруг тела суетятся медики и полиция, а бледные словно полотно парни нюхают ватки с нашатырём и сбивчиво объясняют мужчине в штатском:

— Да мы с тренировки шли. Видим — девушка нервная какая-то. Вот посмеялись, заблудилась. А район сами знаете, — махнул рукой тот, что хотел поднять упавшую.

— Ну и решили проводить. Честно, только проводить, чтобы не обидели. Мы её пальцем не тронули! Скажи, Миха, — приятный бас портила плохо скрываемая паника.

Сцена разлетелась и вместо незнакомой улицы перед Катей оказались собственные похороны. Заплаканная мать опиралась на плечо ставшей старшей дочери, а шестнадцатилетняя сестра кивала, принимая соболезнования. К ним одними из последних, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, подошли Колян и Миха. Они, не поднимая глаз от пола, пытались извиниться, оправдаться, что не хотели, но получалось у них плохо — ни один из них не был выдающимся оратором.

Маша устала и как-то механически кивала им, а женщина вновь залилась слезами. Из толпы вынырнула младшая семилетняя Юленька и покрепче обняла маму.

Через час парни уже помогали вынести носилки — от горя у безутешной матери поднялось давление. Отец уехал вместе с ней под присмотр докторов, его сердце тоже было не из железа.

А Маша осталась завершать скорбный обед и провожать собравшуюся родню и друзей семьи. Она повзрослела за последние три дня. Но как только уехали родители на её лице читалось больше злости, чем скорби. А Колян и Миха неприкаянные стояли возле стены и сами не знали, почему до сих пор здесь.

Видение снова разбилось и сложилось, вот уже Миха негромко беседует с Машей в опустевшем зале. Колян был послан ловить такси, Юля дремала в углу, укрытая чей-то курткой. А Миха, беззвучно ругаясь под нос, наливал в стопку девушке минералку вместо водки.

— Ты свидетельство о смерти видел?! Нет ведь! — девушка громко и яростно всхлипнула. — Мама его прочитала утром и чуть сразу в больницу не отправилась. Это за сегодня уже третья «Скорая». Катька, блин, молчала... а тут «на теле обнаружены следы систематических побоев».

Маша не выдержала и с криком «Сволочи!» отправила на пол всё, что стояло рядом с ней на столе, и заплакала.

Картинки замелькали, словно время ускорилось. Вот Миха и Колян находят Катиных одногруппников и весьма жестко их избивают. А вот Миха вновь и вновь приезжает к Маше, летом, осенью, зимой... А вот они же несколько лет спустя женятся и мама всю свадьбу плачет, она сильно постарела. Но уже следующая картинка — бабушка с внучкой на руках, она поднимает наполненные слезами глаза на дочь и зятя и дрожащим голосом тихо спрашивает «Может, назовём её Катенькой?».

И всё растаяло, оставив вокруг лишь темноту и тишину, и горько-солёный комок на полпути к сердцу. А потом начала проступать и стена последнего зала Храма. Но вокруг всё равно была тьма кромешная и то ли в тишине, то ли прямо в голове раздались слова:

— Ты узнала то, что жаждала?

— Да, — тихо выдохнула Катя и сильнее стиснула каменную колонну. — Но зачем?..

— Они должны были встретиться. Ты там больше не нужна. Теперь твоя судьба в этом мире. Ты готова исполнить её и сделать принявший тебя мир лучше.

Перед глазами девушки вновь замелькали картинки, но уже полностью принадлежащие новому дому. Это длилась всего миг, но его оказалось достаточно.

— Да! — она стряхнула с себя наваждение и разжала ладонь. Но в прокатившихся друг за другом волнах жара и холода она будто бы расслышала последнее напутствие «Сделай это, Катя Чистые Руки».

***

Из Храма она выбралась на рассвете. Возле нижней ступени её ждал Сафен, на его грустном лице с потухшим взглядом легко было прочитать, как далеко от него ушла надежда. И его горе резало Катино сердце почти так же сильно, как и слёзы матери, как и растерянность на лице всегда смеющейся Юленьки и ставший строгим взгляд безалаберной Маши. Но теперь Зов Храма был не дразнящим ощущением на грани понимания, теперь он гнал в путь, подсказывая, куда идти, словно стрелка зачарованного компаса.

Это был один из самых тёмных рассветов за обе её жизни.

Тепло, ручейки тепла, тонкие, едва уловимые. И вслед за ними уже льётся ЕДА. Боль, такая вкусная боль, такая сытная боль... но её всё ещё мало, чтобы утолить мой голод. Я хочу, мне нужно больше, много, много, много больше...

***

Эль-Саморен оставил вверенный ему десяток располагаться и теперь шел с докладом в штабную палатку. Армия уже третью неделю проводила в маршах и учениях, как и всегда в преддверии войны. Но эльфа беспокоило, что им до сих пор не сказали, против кого предстоит сражаться. Да и учения смущали своей новизной — он не мог припомнить противника, с кем была бы годна такая тактика. Уж точно не против орков с их налётами, да и для войны с соседними Королевствами всегда до мелочей отшлифованы совсем иные ходы.