— Не, деда, — протирая глаза, потянулся внук, — часовые менялись и ничего не говорили, а сам я…

— Все верно, — глядя в окно, на то, что там делает во дворе поляк, согласился дед, — было б им так надо, уже давно прислали за собакой. Одевайся. Иди, вяжи Дуная за ошейник, поведем его к Правлению.

— Я сам отведу, диду…, — дернулся Петрок, но старик положил ему на плечо свою толстопалую руку и добавил:

— Не надо одному, внуче. Недоброе немцы творят. Ты пойдешь, а я следом… Отведешь пса и сразу домой. …И никаких там разговоров, понятно? Хватит, один раз уже влип в историю.

Петрок никогда раньше не слышал в голосе деда ничего подобного. В нем были и затаенный страх, и боль, и какая-то странная, скрытая жалость к внуку.

Вышли из хаты они вместе. Дед заботливо подал Петрухе приготовленный для пса, короткий кусок веревки. Пан Юзеф, глядя на то, как оголец направился к открытым воротам сарая, расстегнул кобуру и вынул пистолет. Дед, видя это, стал перед ним, словно охраняя важного пана от собаки, но на самом деле закрывал собой внука, что в это время выводил во двор заметно прихрамывающего Дуная.

Пес, едва только унюхал стоявшего у забора солдата, тут же ощерился и стал рычать в его сторону. Петрок чудом успел покрепче вцепиться в веревку, потому что ещё через секунду, собака вдруг бросилась в сторону побелевшего от страха часового и тот, отскочив назад, едва не выломал старое прясло.

Петрок, от греха подальше, перехватил Дуная за ошейник, и озлобленный зверь, от которого сейчас можно было ожидать чего угодно, воспринял это нормально, признавая над собой власть молодой руки.

— Веди его к Правлению, — отступая назад, сказал пан Юзеф и, в тот же миг Дунай бросился и к нему. Петр Ляксеич повторно одернул пса и поволок его к калитке.

Дунай шел за Петрухой неохотно, вертелся, отыскивая глазами чужаков, и лаял в сторону каждого из них. Этот странный эскорт с шагающим впереди юношей с собакой и сопровождающими их на отдалении солдатами неторопливо и без приключений добрался до Правления. У стены стояли сколоченные из тонких жердей носилки с клеткой, внутри которой уже была пустая миска, большая металлическая банка с водой, как видно из-под каких-то консервов, и темное, пыльное тряпье.

Солдаты приподняли клетку, подперев ее с одной стороны, и предусмотрительно отошли. Петрок устал бороться с Дунаем, взмок. Чувствуя, что теряет последние силы, оголец все же собрался и аккуратно, втащил пса на носилки, опустив сверху тяжелую клетку. Собака вдруг перестала лаять, застыла на месте и, просунув морду между сырыми, еще истекающими древесным соком прутьями, уперлась взглядом в Петруху. У того по коже пробежал озноб. Живтное все понимало, смотрело с упреком, словно говоря: «Ты меня оставишь? Отдашь им? Разве для этого ты меня спасал?»

Петрок отступил назад и вдруг уперся спиной в помощника Коменданта.

— Иди домой, mlodzieniec, — сказал тот, с опаской глядя в сторону Дуная. — Дальше уже не твоя забота…

Петруха опустил голову и, сделав несколько шагов, обернулся. Дунай продолжал смотреть ему вслед. Душа огольца рвалась из груди, наворачивались слезы, хотелось рвануть назад, поднять клетку и выпустить животное на волю, но …солдаты. Сделай Петрок так, они, не задумываясь, застрелят и его самого, и всех домашних.

Словно в полусне дошагал он до деда и, чувствуя странную слабость, уткнулся тому в грудь. Старик обнял его, и сам украдкой смахнул слезу:

— Тяжко, внуче, — тихо сказал он, — я знаю, каково это. Добрый был пес. И на что он им? Идем домой, ну! Чего раскис? Давай-ка, пока эти злыдни какой пакости для нас не придумали…

До дома Петр Ляксеич едва добрел, дед вел его под руку. У калитки ждала мать, и старик передал внука, что называется «из рук в руки» со словами: «Отведи, доню, мальца домой, пусть полежит. Что-то ему совсем нездоровиться…»

В хате, в которой вскоре Петруха остался один, было тихо и прохладно. Младшие по обыкновению где-то бегали, бабка и мать опять пошли к Пустовым, а дед, поговорив с кем-то из соседей у ворот, заглянул в дом, сказал, что сходит за рощу, глянуть уцелели ли его стожки вдоль придорожных канав.

Петрок увидел, как медленно проплыла в окне его тень, поправил подушку и закрыл глаза. Пережитое за последние дни тут же навалилось на него, пробуждая в чувствующем ломоту, ослабленном теле непроизвольные вздрагивания. «Это жар, — успокаивал себя Петруха, накрываясь одеялом, — точно так же было в прошлом году, осенью, когда я вымок под дождем, и ломило, и хотелось потягиваться, как будто только что проснулся…»