— А на что тогда придумывают новых?

— На что? — Отчего-то грустнея прямо на глазах, ответил дед, — а каждый по своей причине, внуче. Попы, что в церквях служат — чтобы послаще пожить у него за пазухой, а другие?

…Я так думаю, Петро, что люди давно уже растеряли солнышко под сердцем, и боятся этого света. Видно, нашелся как-то хитрец, придумал, что проще переложить все с себя на какого-то бога, или на царя, на старосту в селе. Посмотри, даже дома муж да жена друг на друга стараются перекинуть свой груз.

Как навалился ворог — «бог нам поможет…», «а князюшко, светлый наш приди — побей шведа», «а богатыри наши — удальцы, прогоните супостата…». А случись такое, чтобы у каждого под сердцем и в голове был этот князь, царь или бог, чтобы каждый думал и решал сам, тогда и никакой и помощи со стороны не надо. Знаешь, как в народе говорили, перед тем, как скинуть с трона русского царя?

— Как?

— «Церквей по Руси все больше, а бога все меньше». Вот так, Петрок…, — дед утер ладошкой выкатившуюся вдруг на его скулу крупную слезу, — что мы все …о боге да о людях. А вот же, …и я все на него надеюсь, сижу, болтаю языком попусту, а надо о другом, о важном. Про нас, внуче, и начинать мне самому, а не уповать на какого-то бога. Ох и тяжко, — зажимая огромной ладонью переносицу, затрясся в плаче старик, — ой, как же тяжко, Петро…!

У Пустовых, — начал он, наконец, — беда случилась. Тетя Люба …крепко захворала. На ней малые — Васько с Олэной, а еще Яринка. …Немцы собирают молодых на работу, в Германию. Ежели и Яринку заберут? Любовь Николаевна пока и пониматься толком не может, не в себе она. Мы, конечно, помогаем, но …когда она еще поправится?

Офицеры, — дед, не в силах сдержаться, вздрагивал, плакал, но продолжал говорить, — сказали, что можно …вместо Яринки отправить тебя, мой внук, …мой дорогой, любимый внук.

Им, немчуре этой проклятой, нужен тот, кто при собаке будет. Она за каким-то чертом нужна им, сволочам этим, а есть — пить из чужих рук не хочет. Много наших забирают на год или два. С пропитанием и оплатой труда, их деньгами, что скоро и тут в ходу будут…

Ой, как же, без бога-то? — Непонятно к чему шепнул старик, — боже, боже… Где ж сил-то взять, сказать такое?

Яринку сгубят эти гады. Девчушка красивая. Може…, може ты, Петрок, съездил бы, поглядел там за собакой в этой проклятой Германии? Оно так выходит, что не в этот раз, так в следующий, все одно заберут эти паны тебя на работу, как и всех других, кто помоложе. Кто уже отбыл повинность, и тех, кто был в первой бумажке записан и не поехал, как Яринка, больше уж трогать не будут. Так лучше уж сразу отмучаться, а потом, как вернешься, заживем… Глядишь, и тут все наладится. Не век же воевать будут…

Для отправки на работу в Германию, со всего Легедзино немцы собрали только двенадцать человек. Все, как один мужского пола. Село знало страшную историю Пустовых и теперь местных девчат прятали подальше от глаз даже снюхавшихся с фашистами сельчан, а уж от солдат и подавно. С того самого злополучного дня, когда на семью агронома обрушилось страшное несчастье, ни одна женщина, кроме совсем уж древних старух, не выходила за ворота своего дома без особой надобности. Если уж и приходилось куда-то идти, то собирались соседями и двигались группами по три-четыре человека. Село в эти дни словно вымерло, но вот сегодня, на сбор отправляемых в Германию односельчан, к Правлению собрались почти все.

До этого дня домашние старались оберегать Петруху и не пускали его за ворота. Злые языки, винившие его во всех бедах семьи агронома, нет-нет да и доставали до ушей матери и бабки Марии, а что касалось деда, то тот умел ответить любому, да еще так, что все эти пустомели, и близко не знающие того, что произошло на самом деле, обходили от греха подальше их двор по соседней улице. И чего только не болтали вокруг о произошедшем с Любовью Николаевной. Слушая такое можно было и вовсе разувериться в людях.

Шли: дед, Петрок, позади их мать с младшими и бабка Мария. Улица была пустой. Лишь в конце ее, у Правления, толпился народ. Дед Моисей за ночь сварганил внуку из мешковины заплечную котомку на ремнях, точь в точь как солдатский вещмешок, а мать, натерев до красноты не просыхающее от слез лицо, собрала в дорогу еды, рубаху, штаны и старые ботинки, что остались еще с прошлого года.

Подходили тихо, но галдящие до того сельчане, увидев Бараненок, притихли, а те, кто всегда охоч почесать языки, тут же зашипели, глядя на Петруху, как на врага. Будто кто разворошил змеиный клубок. Хорошо хоть, что растолкав склонившиеся, и шепчущие на ухо друг к другу фигуры, к деду тут же двинулся его старинный друг Фока Гончарук:

— Ну что, Евдокимович, відправляєш хлопця в люди?

Дед глубоко вдохнул и глухо ответил:

— Я б, Фока, …лучше сам пять раз вместо него сходил. Как …косой по сердцу.

— Эх, — кивнул с пониманием Гончарук, — что теперь причитать? Може ще гостинці слати тобі звідти буде? …Веди хлопця. Чекають німці, питали вже…

Все одиннадцать ребят стояли, выстроившись у порога Правления. Высокий офицер, что замер перед ними, заложив руки за спину, увидев Петруху, как показалось, с облегчением выдохнул. Пан Юзеф тут же поднес ему какую-то кожаную папку и достал из нее список. В это время, выйдя из здания Правления, к ним направился Комендант. Майор Ремер, фамилию коего селяне уже знали, и этот …высокий долго о чем-то говорили, а поляк-переводчик черкал карандашом в списке, делая какие-то пометки. Одни из фамилий он обводил, другие — подчеркивал, или направлял стрелкой вниз. Когда он закончил, передал список высокому и тот, испросив у Ремера разрешения, вышел вперед: