Книги на Книгоед.нет

— Юляш, спасибо тебе, как хорошо, что ты есть! Как хорошо, что есть я! — он смеется ей в волосы, и это дыхание щекочет, расслабляет, пускает волны возбуждения по всему телу.

— Ром… — она набирается смелости и приподнимает голову с его груди.

— Если ты сейчас скажешь: уходи, я тебя придушу. Вот этими самыми руками, — говорит шутливо, а глаза вдруг делаются такими серьезными, а в них сталь и мороз, и еще что-то такое…

Но она уже завелась. Если уж решать что-то, то прямо сейчас, пока голова еще ясная, а то еще минут десять его объятий, и она снова растворится, потеряется, забудется.

— Слушай… Ром…

— Ну нет, — он явно тоже завелся. Сел в кровати. Юля натянула покрывало на себя, решив закрыться от его нежданной яростной реакции. — Это ты меня послушай, девочка моя. Скажи мне, чего ты хочешь? Что тебе нужно?

Она непонимающе смотрит, и пытается собраться с мыслями, что очень сложно сделать здесь и сейчас.

— Хочешь, чтобы я ушел? Совсем?

У нее в горле набухают слезы, и она кивает, от чего волосы падают на лицо. И не видно, что же происходит там, за этой завесой. Не слышно ни звука. Он что же, так быстро собрался и испарился из ее жизни? Снова?

— А знаешь, что. А я не уйду.

Она поднимает голову и видит: он, совершено голый, сидит на краю ее кровати, свесив ноги на пол, и повернувшись к ней спиной. И ей так захотелось провести по этой сильной спине рукой, пробежаться пальцами по позвонкам, дотронуться до лопаток, что очерчены как набухающие ангельские крылья, но нельзя, нельзя…

— Не уйду и все. Останусь здесь с тобой. Всю неделю ждал, как дурак, когда ты мне ответишь. А ты! Ну сдался тебе этот Кузнецов? Что ты с ним будешь делать? Салфетки в баре пересчитывать? Да ты сбежишь от него через два дня! А он, между прочим, собрался жениться. И знаешь кто у нас невеста? Не Белохвостикова, неет! Катенька!

Имя бывшей подруги резануло сильнее ножа, и Юля подскочила в кровати, чуть не свалилась, запутавшись в простыне и все-таки оказалась на ногах.

Стало так горько, обидно, и обида это встала пеленой перед глазами. Но теперь-то уже можно было не стесняться в выражениях.

— Ну и иди к своей Катеньке, целуйся с ней, что ко мне пришел-то? Что, думаешь, такой прямо экземпляр, перед которым все ноги раздвигают? Иди, иди!

Еще и подтолкнула холодной ступней в его спину.

А он извернулся, схватил ее за щиколотку, потянул на себя.

Юля, не удержав равновесия, грохнулась пятой точкой на матрас.

Роман четко, зло, скрывая свою ярость, навис над ней:

— Что ты болтаешь? Какая Катя? Всю душу ты мне выела! Не нужна мне никакая Катя! Будь проклят тот день, когда я приехал в этот ваш Жигулевск!

Он чуть не завыл, видимо, от отчаяния.

— Что, правда, не нужна? — робко вопросила Юля снизу-вверх.

— О боги! Дошло, наконец! Я зачем притащился к тебе? А? — уже тише, ласковей, со смешинками в глазах, которые сияют в полутьме. — Звоню тебе, звоню, а ты трубку не берешь!

— А я думала… Ты меня бросил… После Турции. Сам же написал в записке: спасибо мол, пока.

Он нахмурился. Отстранился.

— Кто — пока? Я — пока?

— Ну да. С цветочками.

— Я — «пока с цветочками»?

Видно, что ему и рассмеяться хочется, и еще что-то, возможно, даже не совсем приличное, а возможно, даже запрещенное уголовным кодексом. То есть или отлюбить, или задушить.

Юля облегчает задачу:

— Ну ты же сам написал в записке: «Спасибо за роман».

Яковенко сначала молчит, потом шевелит губами, а потом хохочет, да так сильно, что кто-то из соседей панельного дома стучит по трубам: ну как же, шуметь после часу ночи, вообще-то, запрещено.

Роман тут же прикрывает себе рот рукой, и смеется уже тише, а с ним и Юля, заразившись его весельем.

Успокоившись, отдышался, чуть слезы с уголков глаз не отер.

— Вообще-то, я просил написать совсем другое. А в конце — добавить свое имя, чтобы ты меня точно ни с кем не перепутала.

Она моргает, глядя на него, складывает дважды два и понимает, что да, правда. Все правда. А она, дурочка, столько страдала, столько переживала.

И как хорошо, что именно сегодня, вернее, если свериться с часами, уже вчера, все-таки взяла себя в руки, приняла душ, выбросила обертки от конфет, а недоеденные свернула в пакетик и отдала сплетницам на лавочке, собрала себя в кучу, чтобы выйти на улицу, и пришла в нужное время в нужное место.

Она бы и подумала еще о чем-то другом, но Роман не дает ей возможности. Смех прекращается, когда он нагибается к ней, и целует тягуче, прощая, увлекая, растворяя в себе.

И вот теперь они по-настоящему, кожа к коже, дыхание к дыханию, сердцебиение к сердцебиению. Губы уже вспухли и горят у обоих — так жадно целуются, пальцы, особенно его — нагло, бесстыже и, тем не менее, нежно — по всему ее телу, языки переплетаются в поцелуе — убийце разума.

Его очередной беспомощный стон, который сводит ее с ума.