Шрифт:
Последней ко мне подошла девушка немногим старше меня. Длинные темные волосы со знакомыми красными прядями уложены в сложную прическу вокруг головы. Узкие брюки. Широкая рубашка и странная повязка через плечо, похожая на те, которые врачи выписывают, чтобы держать раненую руку в покое, только шире и больше. А еще она была розовой и пестрела бабочками, клубничками и божьими коровками.
Нет.
В глазах защипало.
Нет.
– Моя девочка.
Женщина дотронулась до меня, а я чуть не взвыла вслух от обиды и невозможности ощутить вживую тепло ее рук. Открыла рот, чтобы что-то ответить – и не смогла, захваченная чужими чувствами и болью.
Это больше всего было похоже на встречу с призраком в Лимбе, но все же отличалось от нее. Я не стала той, с кем столкнула меня судьба по эту сторону жизни, но видела все, происходившее много лет назад, своими глазами, будто со стороны.
В светлой комнате с розовыми стенами мы вдвоем: я и она. В широкое окно льются солнечные лучи, а вместе с ними крики агонии и смерти, грубый мат, выстрелы и взрывы. Женщина наклоняется надо мной низко-низко, моих губ касается ее палец, а в серо-зеленых глазах отчаяние и ужас. И это неправильно! Неправильно! Так не должно быть!
Я знаю, что не в силах что-то изменить, знаю, что сейчас увижу ее смерть, но я не хочу! Мне больно! Мое сердце рвется на куски, и я кричу, когда в комнату входит неопрятного вида мужик со штык-ножом в руках.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – молит несчастная, но он ее не слушает. Он уверен в себе, он победитель, он убийца. Резко выбросив руку, он перерезает девушке горло, а затем склоняется надо мной. Грязный, жуткий. Улыбается, бормочет, обнажая гнилые зубы:
– Ну, будет, дитя. Солдат ребенка не обидит.
А я ору, как ненормальная, потому что вижу нашивку на его груди «Ст.с. С. И. Марко».
– Солдат ребенка не обидит. Солдат ребенка не обидит. Солдат ребенка не обидит, – скандирует голубое сияние, и перед моими глазами проплывают десятки, сотни, тысячи искалеченных судеб. Обозы с сиротками ррхато, которые стекаются ручейками в котлован Аполлона, и мне плохо, мне муторно. Я так жалею, что не умерла в тот день, от того же штык-ножа, что и моя...
– Мама!
Рыдания забирают воздух, душат, сжимают грудь тяжелыми тисками, и я не могу сказать ни слова, кроме одного:
– Мама.
Выстанываю его, всхлипываю, кричу, шепчу. Дышу этим словом.
И так больно, будто сердце выдрали из грудной клетки, а оно, обтекая кровью, все продолжает и продолжает биться. Зачем я не умерла?
– Не надо, маленькая, – женщина улыбается. – Живи.
Вдыхаю воздух в два этапа.
– Буду. Только...
– Да, моя нежная?
– Как... как меня зовут?
– Агнесса Ивелина Брунгильда и пока еще Марко, – вместо мамы ответил мужчина, возникший у нее за плечом, и улыбнулся уголком губ. – Живи, моя ракшаси. Живи.
А затем сотни ррхато дотрагивались и дотрагивались до меня, и я видела лица разных людей. Моих ровесников и постарше, чужих мне, незнакомых, приятелей, близняшек, Рика видела, Брана... Многих, и многих, и многих, и многих... Все они были разными, и всех их – нас – объединяло одно. Мы были детьми, которых украла у своего народа самая Последняя Война.
Теперь я точно знала, чья я. Не часть человеческой цивилизации, не ррхато. Моим истинным народом были они – дети К'Ургеа, выращенные в приютах Аполлона. Дети, вынужденные служить убийцам их родителей. Безродные бродяжки, чей удел – вечно служить Короне.
Точнее, теперь уже не безродные. О. Теперь у меня были такие корни, которые не сможет вырвать никто и никогда, только вместе с моею же жизнью. И я костьми лягу, но те дети самой Последней Войны, за которых попросили их умершие родственники, узнают правду о себе. Не во имя вселенской справедливости – война закончилась, так пусть то, что она принесла, останется на совести людей, ее развязавших. Плевать на справедливость. Для меня гораздо важнее, чтобы каждый Охотник и каждая Гончая познакомились с этим невероятно теплым чувством, которое ты испытываешь, ощущая себя частью СВОЕГО НАРОДА.
– Живи, – обласкало меня напоследок голубое сияние Древа Жизни, и я распахнула глаза.
В свете включенного пилотом вертолета прожектора лицо Рика казалось не просто бледным – белым до синевы, а в глазах цвета горького меда – бездна глухой тоски.
– Люблю тебя, Деррик А. Тайрон, – внезапно выпалила я.
– Кошка, – не сказал, выдохнул. И опустил веки, приковав мое внимание к черным от влаги стрелкам ресниц, к растерявшему все веснушки лицу, по которому катились крупные капли воды, к дернувшемуся кадыку...