– Можно, – вздохнул Рик.

Очень-очень много лет назад, когда стена вокруг Аполлона еще не была сплошной, а ничейные земли были вполне себе обитаемыми, в маленьком приграничном городке, название которого давно затерялось в песках времени, родился такой уродливый мальчик, что даже собственная мать не смогла поднести его к груди и бросила младенца в хлев к козам.

– Может, его к Древу Жизни свозить, – забеспокоился отец, мальчишка не был его первенцем, но сын же все-таки, не мех гнилой картошки.

– Сдурел совсем? – ахнула мать. – Да оно во второй раз погибнет, если этот уродец его вод коснется. Пусть в хлеву живет. Издохнет – и пусть его. Выживет – значит, судьба.

А уродец, которому даже имени никто не удосужился дать, не просто выжил, а вырос молчаливым, угрюмым, нелюдимым и злым. Очень долго он люто ненавидел мать с отцом – за то, что они позволили ему родиться, за то, что отреклись от него, за то, что так никогда и не впустили в дом, где жила вся остальная многочисленная и шумная семья.

Постепенно эта ненависть перекинулась на всех жителей села, на весь мир и, наконец, на собственное тело – отвратительное, уродливое, неестественное. В человеческом обличии он сохранял черты животного, в животном – человека.

Омерзительный мутант, который и родиться-то не должен был никогда, насмешка над всеми богами и немой укор живой природе…

Изо дня в день, из года в год, безмолвно, яростно, истово желая избавиться от этого унизительного придатка в виде уродского тела. И однажды он проснулся от ощущения невероятной легкости и понял, что мечты сбываются: проклятая оболочка лежала внизу, на серой тряпке, брошенной поверх кипы ароматного сена, а сам безымянный уродец летал где-то под потолком.

Он не помнил, сколько прошло времени между моментом обнаружения счастливого события и до того мига, как бестелесность начала пугать – и очень сильно. Урод продолжал жить вне тела: хотел есть, пить, спать. Хотел по нужде, будь она проклята! Или не хотел? Или это все было своего рода фантомной болью? Выяснять он не стал – выпорхнул в чердачное окно сарая, где провел всю свою жизнь, пересек скотный двор и порывом смрадного ветра ворвался в отчий дом – впервые за всю свою жизнь.

Огляделся, проникся запахом тепла и свежей сдобы и вдруг разбился о недовольное бормотание:

– Арна! Закрой окно! Воняет же со скотного двора, как ты не чувствуешь?

– Прости, милый. У меня что-то нос заложило.

Старший братец. Наследник отца. Будущий хозяин всех этих неземных ароматов и пьянящего тепла…

Урод и сам не понял, как так получилось, что в следующее мгновение он смотрел на Арну чужими глазами. Испугался поначалу страшно – снова телесная тяжесть? Нет, нет!! Запаниковал, просто обезумев… но тут же вспомнил, что тело урода осталось лежать там, под крышей сарая, а здесь… здесь есть Варх. Пока еще есть. Скулит испуганным волчонком на задворках сознания. Ну и пусть себе скулит – к звукам, которые издают животные, урод давно привык.

Не урод.

Варх.

Одна беда: и месяца не прошло, как новое, очень красивое, очень полезное, очень функциональное и любимое всеми остальными жителями поселка тело заболело, начало гнить изнутри, во рту появился вкус крови. Ранее привычный, теперь он казался чем-то отвратительным, лишним и совершенно неправильным.

К счастью, у урода был не один старший брат.

– Ужас какой, – я поежилась, сильнее прижимаясь к Рику. – В том поселке кто-нибудь выжил?

– Только женщины, догадливая моя. Впрочем, Варх – это имя он стал считать своим – очень скоро обзавелся группой последователей. Немногочисленной, правда, но не менее жестокой. Про черные воронки рассказывать?

Я тихо охнула, не веря собственным ушам. Ну ни фига ж себе!

– А они разве не к Питомнику отношение имеют? Я думала…

– Не к Питомнику, моя Бубушечка. Не к нему. Так рассказывать?

– Спрашиваешь!

Итак, урод, будем звать его Вархом, открыл в себе способность захватывать чужие тела. Он активно пользовался этим умением, меняя оболочки, как перчатки. Это было неудобно и временами здорово злило. Едва привыкнешь и обживешься, как – бах! – снова переезжать. Варх начал задумываться над причинами этого явления, более тщательно стал выбирать донора, уделяя больше внимания его здоровью. Но ряд экспериментов показал, что и здоровые особи очень скоро начинают болеть, и максимум через полгода их можно было выбрасывать на помойку.

А дело начинало принимать дурной оборот. Весть о гнилой лихорадке бежала впереди Варха. И однажды, когда новое тело начало болеть и разлагаться, односельчане не стали ждать кончины бедняги, а закрыли его в бывшем свинарнике – насмешка судьбы! – и подожгли. Задыхаясь в смрадном дыму и проклиная свою поганую жизнь, урод привычно вышел из тела и… и вдруг осознал, что не может занять другую оболочку. Не получается. Больно напряжены были хозяева, насторожены.

Неужели конец? Урод ринулся прочь, не разбирая дороги, перепуганной поземкой пролетел по улице поселка, пытаясь отыскать выход – и все-таки нашел. В маленьком зеленом домике с большой кирпичной трубой кто-то решительно настроился расстаться с жизнью. Впервые тот, кто присвоил себе имя Варх, решил действовать не так, как обычно. Он мягко влился в оболочку и, осененный внезапной идеей, осторожно коснулся сознания несостоявшегося самоубийцы.