– Неужели жизнь и в самом деле настолько плоха? – не спросил, вложил свою мысль в мозг тела.

– Очень.

– Хочешь умереть?

– Больше всего на свете.

Урод мысленно улыбнулся. Нет, все же как здорово, что толпа этих селян лишила его старого донора! Возможно, если бы не этот случай, он бы так и не понял, как же он должен действовать, чтобы новая одежка для его души не изнашивалась как можно дольше.

– А про маму с отцом ты подумал?

Смертных этот вопрос почему-то всегда напрягал. Вот урод, то есть Варх, к примеру, никогда о них не думал. Да и чего думать о покойниках? А уж он-то постарался уничтожить всех своих родных и близких, чтобы и следа на этой планете не осталось от тех, кто заставил его жить в загоне с козами, чтобы…

– Подумал. Им придется это пережить.

– Уверен, что переживут? – Уверен он не был. Мучился из-за этого. Слабак. – Хочешь, помогу решить эту проблему?

– Как?

– Отдай мне свое тело. Подари, а сам уходи, куда хочешь… Я же смогу занять твое место – никто и не заметит.

Делать так, чтобы никто не заметил подмены, Варх перестал после того, как уничтожил селение, в котором родился, но простаку об этом совершенно необязательно знать. Ведь так?

– А ты можешь так сделать?

– Ну, если бы не мог, я б не предлагал. Нет?

– Ладно. Что я должен сделать?

Аллилуйя!!

И тот конченый идиот мягко и доверчиво потянулся навстречу Варху, а тот, конечно, вынул его из тела… и выкинул прочь. Прямо под ноги, под свои новые ноги, сотрясаясь в оргазме от ощущения абсолютной власти над телом. Когда-то давно, когда он еще был уродом, он этого не ценил. Да и ценить-то было нечего, уж если на то пошло, теперь же тонул в аромате окружающего мира, до конца не веря в то, что нашел выход из тупиковой ситуации, и одновременно понимая, что сегодня он не просто спасся от неминуемой смерти, он придумал, как продолжить жизнь донору.

Нет, тогда-то он, само собой, не был уверен в результате. Подтверждение своей теории он получил несколько лет спустя… Но именно в тот день в лимбе появилась первая черная воронка: стихийное бедствие, плач неуспокоенной души, мстительный порыв мертвеца.

Однако урод на это плевал с высокой колокольни.

– Рик! Подожди секунду! – взмолилась я, боясь даже дыхнуть в сторону Морганы. – Ты же не хочешь сейчас сказать, что УСОД там.

– В ней?

Он оглянулся.

– Не смотри, говорю тебе!

Растянул губы в кривой усмешке.

– Нет, моя Бубушечка, Варх сейчас в другом месте, но мы обязательно достанем и его. Я, правда, пока еще не знаю, как… но уверен, это возможно. Что же касается… м-м.. нашей гостьи, она одна из его, скажем так, генералов. И Даву посчастливилось найти ее слабое звено. Поэтому можешь не волноваться. Она сделает все, о чем мы попросим, на максимуме своих возможностей, потому что, видишь ли, так получилось, что в теле прыщавого Тристана, если ты еще помнишь такого, скрывается ее сын. А он пока не дорос до уровня мастерства своих родителей и самостоятельно покидать «донора» не умеет. И сразу скажу, не научится. А жаль. Я бы его и его родителей с огромным удовольствием лично казнил бы не один раз.

– Страшно это все. – Я передернула плечами и отвернулась к окну. – Гадко. Столько грязи, безумия и смертей из-за одного недолюбленного, брошенного всеми ребенка… Как давно это продолжается, Рик? Сколько лет герою твоей страшной сказки на самом деле?

– Не знаю. О гнилой лихорадке в хрониках и художественной литературе впервые упомянули лет пятьсот назад, наверное. Мы сделали запрос, но у мен руки до разбора бумажек не дошли, Бубу. Мы либо тебя искали, либо арестованных допрашивали. Я ведь и сам эту… сказочку только вчера утром впервые услышал.

Я перевела взгляд на Моргану. Она так и сидела, опустив зажатые в наручники руки между колен и откинув голову на стенку вертолета. Молчала, не смотрела ни на кого, лишь время от времени облизывала пересохшие губы да громко сглатывала, будто пыталась пропихнуть застрявший в горле ком. Она была такой раздавленной, такой несчастной…

Маленькая, одинокая женщина перед лицом непосильных проблем… Однако жалости и сочувствия она во мне не вызывала. Недоумение только и, пожалуй, брезгливость.

Уж если на то пошло, моя собственная жизнь была ничем не лучше жизни урода. И уж если на то пошло, то еще неизвестно, что хуже: скотный двор или приют святой Брунгильды Аполлонской. На скотном дворе вас, по крайней мере, не били розгами за исправления в тетрадях, не брили налысо за неподобающий цвет волос, не морили голодом. Клеймили, правда… Ну, так нас и в приюте клеймили, без наркоза и анестезии, не спрашивая, о чем мы мечтаем и рады ли перспективе положить свою жизнь на служение Короне.