Шрифт:
Хотя… сейчас она кажется полуночным отражением луны в стоячей воде.
Да — этот свет стал еще ярче, он уже не пронзает — он уносит прочь. Не то в ад, не то еще дальше…
— Блок одиннадцатый…
Ты давно уже умер — еще тогда, когда доктор Мезенцев ввел в вену каплю золотистого сияния. Все, что было потом — бред умирающего мозга. Ты веришь в это, потому что быть мертвым намного легче, чем жить вот так, умирая ежесекундно на протяжении целой вечности. Пускай она и поделена на блоки. Вот кстати:
— Блок двенадцатый…
В этой вечности светло — чего-чего, а света здесь с избытком. И никуда, понимаешь, не скрыться — все на виду. Ну, так что, Юрок? Есть ведь чего скрывать сукин ты сын?
Ничего, всему придет время, потому что:
— Тиииииинь… тррррррррррр…
А еще свет опять стал ярче. Настолько ярче, что ты различаешь в нем крупинки темноты — в этих местах свет был настолько ярким, что само пространство не выдержало, выгорело ко всем чертям.
Вот так-то, а вот еще:
— Блок пятнадцатый…
Крупинки ширятся, и ты не радуешься темноте — эта не та темнота, что привечала тебя. Это смерть, что бродила за тобой по пятам с самого первого дня. Хотя… ты ведь и так мертв, не так ли?
Наконец долгожданная тишина…
Все Юрка — свет умер вместе с тобой. Вставай сукин сын, открывай глаза.
— Слушай и запоминай — сказал Пашка.
И Юрий слушал. И запоминал, конечно же, — куда деваться.
И несся потом, не чуя ног под собой — спешил домой, к старухе самогонщице, чтобы выполнить первое поручение Бугая. Какое поручение? Гм, ну это секрет, не то чтобы большой, но и не маленький. Старухе бы поручение не понравилось точно, хе-хе…
Юрий перебегал дорогу, бормоча под нос. Он что-то тихонько спрашивал и сам себе отвечал разными голосами. Подхихикивал в предвкушении. Так замечтался бедолага, что не услышал рев клаксона.
И даже потом, когда мир завертелся в глазах, а асфальтовое покрытие то приближалось, то улетало ко всем чертям, а тело стало враз невесомым — даже тогда Панюшин искал точку опоры, чтобы оттолкнуться, чтобы преодолеть, наконец, несчастные сотни метров, что отделяли его от заветной мазанки.
Мир не останавливался — вертелся гад, рассыпался цветастыми фрагментами — мелькали незнакомые лица, кто-то на кого-то кричал, выла сирена скорой помощи.
Панюшин упрямо отталкивал руки, что лезли в лицо, пытаясь щупать, теребить, отвлекать от поставленной цели. Он злился, кричал что-то несусветное, называл фамилии, звал кого-то по имени-отчеству, а потом и вовсе понес такую чушь, что вытянулись лица у прибывших на место происшествия работников скорой помощи — и побежали они перепуганные звонить куда следует, и уносили его торопливо, подальше от любопытных глаз.
Машина неслась по улицам города; руки в резиновых перчатках умело переломили ампулу, и тонкая иголка шприца проткнула огрубевшую Юркину кожу.
А потом уже была темнота, в которой раздавались голоса. Вернее не так — сначала была тьма, и потом уже ее отделили от света. Света оказалось много, и уже из него раздавались голоса.
Два голоса — знакомый и не очень.
— Живой?
Панюшин неохотно разлепил веки. Носки ботинок командира спецотряда оказались заляпаны дерьмом. Вернее один носок — второй покачивался в воздухе. Козулин сидел на стуле, заложив ногу за ногу. В руках он держал подобранный с пола листок. В глазах капитана светилось нездоровое любопытство.
— Слушай, Юрка, тут такого понаписано — ни хрена не разобрать. Например — что такое «оператор реальности»? Не знаешь?
Юрий оттолкнулся от грязного пола. С трудом принял вертикальное положение.
В глазах все плыло, из носа потянулись к подбородку две кровавых дорожки. Уши заложило, отчего все звуки казались отраженными от множества поверхностей. Панюшин машинально поднес руку — вот черт, из ушей тоже текло. И только увидев кровь на пальцах, Юрий тихонько завыл:
— Суки… твари!
Козулин нахмурился.
— Хорош придуриваться. Вижу же, — все в порядке!
Панюшин не ответил. Он покачивался в стороны, уставившись безумным взглядом в пространство.
Козулин зевнул. Равнодушно смял листок и бросил его на пол. Потянулся.
— Мля, как же долго-то! Засиделся… Час почти ждали тебя мудака. Ладно, вставай уже… меломан.
Вычислительный центр представлял собой продолговатое помещение. В несколько рядов стояли столы без ящиков, уставленные остатками аппаратуры — все как один треснувшие мониторы с пожелтевшими корпусами, покрытые пылью системные блоки компьютеров с выломанными платами, обрывки проводов там и тут — кто-то основательно постарался привести в негодность все оборудование центра.