Он пытался что-то там говорить и махать руками, но я буквально вынес его на площадку и тряханул об стену.

– Я о тебе знаю все. Твою машину, работу и твоих телок. Если не доперло, пожалеешь, что на свет родился, гнида.

Прозвучало это, как мне показалось, достаточно убедительно. Придав ему ускорения в сторону лифта, я вошел в квартиру и захлопнул дверь. Успевшая просочиться за моей спиной Ольга обнимала Наташу и шептала ей что-то на ухо. Я и глазом моргнуть не успел, как та уже всхлипывала, уткнувшись носом мне в грудь. Я обнимал ее, гладил по волосам, пока не услышал деликатное покашливание.

– Ну я пойду, пожалуй, - сказала Ольга. – Спасибо, Антон. Ты это… просто космос.

– Подожди, - я остановил ее. – Пусть уберется сначала. Посмотри в окно, когда уедет, - и спросил Наташу: - Что это было вообще?

– Я уже собиралась уходить, он вломился. Орал, что никакого развода не будет, что я его жена и никуда от него не денусь. Даже если придется меня связать и на цепь посадить.

Задним числом я сильно пожалел, что лестницы в новых домах отдельно от квартир. Иначе он летел бы до самого низа, пересчитывая каждую ступеньку.

– Прости, что я так… по телефону, - она снова всхлипнула, дотронулась до щеки и поморщилась. – Он увидел на экране «Антон», схватил Тошку за шкирку. «Скажи своему… - тут Наташа замялась и пропустила, кому именно, но и так было понятно, - скажи, чтобы больше не звонил, иначе я твоему еноту шею сверну».

Услышав свое имя, Тошка выбрался откуда-то из дальнего угла и подбежал к нам. Встал столбиком, уцепившись за мои джинсы, и я взял его на руки.

– Все, уехал, - Ольга вышла из кухни. – Наташ, я поскакала. Все будет хорошо.

– Скажи Кате, что я в выходной отработаю.

– Ладно-ладно.

Она ушла, я отпустил Тошку и подхватил на руки ее. Отнес в комнату на диван, посадил себе на колени. Прижимал к себе, покачивая, как ребенка, говорил всякие глупости, которые не смог бы вспомнить уже через минуту.

Ожил в кармане телефон. По стеклу ветвилась большая трещина.

Черт… Ну да ладно, все равно менять пора.

– Антох, ты куда пропал? – спросил отец. – Стойло занял своей козявкой и слился.

– Поезжай, - тихо сказала Наташа, и я посмотрел на нее с сомнением.

– Ладно, па, скоро подъеду, - я отключился и убрал телефон. – Уверена? А ты тут рыдать будешь?

– Постараюсь не рыдать, - пообещала она, старательно моргая.

Я вытащил ее блузку из брюк, пробрался под нее руками. Сдвинул вверх лифчик, выпустив грудь на свободу. Она легла в ладони, как два яблока. Большие пальцы грубовато ласкали соски, обводя под ними два полукруга. Ее глаза затуманились, губы приоткрылись. Наклонившись, я поцеловал ямочку у нее под горлом, проскользнул пальцами под пояс. А потом быстро вернул чашечки лифчика на место и заправил блузку в брюки.

– Ну я пошел.

Ее глаза распахнулись на ширину плеч.

– Теперь ты точно не будешь рыдать, - пояснил я. – А будешь думать, каким бесстыжим развратом мы займемся, когда я вернусь. Разве нет?

– Ну ты и сволочь! – улыбнулась Наташа.

– Да. Но ведь твоя же сволочь. Твоя? – она кивнула. – Ну вот. У тебя теперь есть своя собственная ручная сволочь. Круто же. Не хуже ручного енота. И пожалуйста, - добавил я, надевая в прихожей свитер и куртку, - не открывай никому. Ни соседям снизу, которых затопило, вообще никому.

– Хорошо, - она с усилием выдвинула ящик тумбочки, который Тошке был не по зубам, и достала ключи. – Держи. Откроешь сам.

Черт, это был импульс вообще-то. И, похоже, я ступила. Мало того, что ключи от квартиры – символ следующего уровня квеста, так они у меня всего одни. И что теперь? Сказать: «Только ты мне потом их верни»? Или: «Сделай себе»?

Фейспалм…

Антон подкинул ключи, поймал, посмотрел на меня, сдвинув брови.

– Так, отменяется. Одевайся.

– В смысле? – кажется, соображаловку мне начисто отшибло.

– В травму поедем. Придешь и скажешь: «Муж приласкал». Они там в теме.

– Зачем?

Вот только этого позорища мне и не хватало!

– Когда там у тебя суд? В четверг? Он придет, принесет миллион справок, что не смог два раза прийти, потому что выполнял задание правительства государственной важности. И попросит время для примирения, потому что жить без тебя не может. Три месяца. Хочешь?