— Нет, Грэйнджер, — шипит он, его глаза полыхают яростью. — Я слишком долго ждал и теперь хочу узнать правду. Я больше не могу оставаться в неведении, все слишком далеко зашло.

Всхлипываю от отчаяния.

— Пожалуйста, Драко, прошу… — заикаясь, произношу я, но без толку. Пощечина обжигает лицо. Каков отец — таков и сын.

— Заткнись и отвечай на вопросы! — сквозь зубы цедит он. — Скажи, мой отец трахал тебя?

Всхлипываю, держа рот на замке, но правда бурлит в груди, поднимаясь выше, к горлу, заполоняя рот и прорываясь сквозь стиснутые зубы, как будто меня сейчас стошнит. Ей-богу я предпочла бы, чтобы меня стошнило, чем рассказать ужасную правду, рвущуюся на свободу.

— Да.

Тишина. Закрываю глаза, не в силах терпеть эту пытку.

Какое-то время ничего не происходит, но он так вцепился мне в волосы, что на мгновение мне кажется: он собирается снять с меня скальп.

Боже!

Что же я наделала?

Его хватка слабеет наконец-то, и я опускаюсь на пол, всхлипывая и подвывая.

Внутри такая пустота. Мне ничто не подвластно. Я словно отделена от тела, нет, не так… я словно пустое тело, без души…

Я… не знаю… не могу остановить это, не могу противиться…

Открываю рот, чтобы сказать хоть что-то в опровержение, но не получается: слова застревают в глотке, заставляя меня задыхаться, пока я не отказываюсь от этого порыва.

Боже! Господибожегосподи…

— Ты… — он спотыкается, его голос — едва слышный шепот. — Ты… и он…

О нет. Как я могла? Почему я не в состоянии прекратить это, почему?

Медленно, очень медленно я поднимаю голову.

Он не смотрит на меня. Пустым взглядом он уставился в пол.

На его лице выражение крайнего ужаса, в эту минуту он вновь стал похож на маленького мальчика, который вдруг узнал, что все, во что он верил, ложь: Санта-Клаус, пасхальный кролик, зубная фея, Бог…

Все это исчезло, улетучилось в одно мгновение, оставив его одного в темноте.

Но помимо отчаяния я ясно вижу и ярость, и ненависть. Ненависть ко мне, той, что сделала из его отца лжеца, и ненависть к лжецу, которым оказался его отец.

— Я подозревал… — больше похоже, что он говорит сам с собой. — Но… и он…

Он глубоко вздыхает, все еще глядя в пол.

— Моя… моя мама, она говорила, что он не стал бы…

Его мать. Нарцисса? Он говорил с ней о том, что, по его мнению, здесь может происходить?

Нет, не может, а происходило, потому что он знал. О Господи.

Он перестает бормотать и отворачивается от меня, чтобы я не могла видеть его лица, и я надеюсь, что это все, что этого достаточно, и ситуация не усугубится…

Хотя куда уж хуже! Люциус и я… я приговорила нас к смерти. Господи Иисусе… Гребаный свет!

— Сколько раз? — он так и не поворачивается ко мне, и его голос звучит приглушенно и тихо, но все же я слышу вопрос.

Борюсь с собой, но правда, словно кислота, разъедает себе путь наружу, и это чертовски больно. Я даже не осознаю того момента, когда ответ срывается с губ.

— Не знаю, — шепотом. Я не хочу говорить, но ничего не могу поделать. — Много раз. Я не считала.

Сворачиваюсь клубочком на полу, утопая в унизительном чувстве и тихонько всхлипывая. Боже, все кончено. Я и Люциус… я убила нас обоих. Если Драко знает, то, вероятнее всего, это действительно конец. Или нет?

Что-то хрустнуло, и, мне кажется, Драко подошел ближе.

Но у меня нет сил взглянуть на него. Стыд не позволяет мне…

— Это началось еще до моего приезда сюда? — его голос заметно дрожит.

— Нет, — качаю головой, не поднимая ее от пола. Не буду смотреть на него.

Тишина какое-то время окутывает нас, но затем ее пронзает мой крик боли: кожа горит, словно от ожогов кислоты.

— Проклятье! Посмотри на меня, грязнокровка! — шипит он.

Он не оставил мне выбора, поднимаю голову, хотя это очень трудно: такое чувство, будто все мое тело — единый цельный монолит из… скажем, свинца. Мне трудно даже дышать.

Его палочка направлена на меня, и я понимаю, что никогда еще он не был так поразительно похож на свою тетю: щеки горят алым, рот искривлен в гримасе какой-то сумасшедшей ненависти и злобы.

Впервые я по-настоящему боюсь Драко Малфоя.

Он глубоко вздыхает.

— Так… тогда как долго это продолжается? — его голос наполнен яростью. — Вы с ним трахались той ночью, после праздничного ужина? Поэтому я нашел тебя возле дверей в его комнату?

— Нет, — бесцветным голосом шепчу я. Веритасерум вытягивает из меня правду с легкостью. — Нет, той ночью ничего не было.

— Так когда? — он вновь направляет на меня палочку, хотя и знает, что в этом нет необходимости. Под действием Веритасерума я и так беззащитна. — Когда это началось?