А правда: что мне до этих людей? Принца они и раньше ни в грош не ставили. Я ничего не теряю.

Но спина затекла — страх! И голова… Чёрт, да сколько можно ждать?!

Император обставил моё покаяние с шиком: собрал всех чиновников от мала до велика. Я оценила богатство местной бюрократической системы — человек двести их было, не меньше. Конечно, места им в зале совета не нашлось, потому наказание проводилась во дворе. А я раньше думала, почему он расчерчен под линеечку? Оказалось, это чтобы чиновники во время торжественных церемоний строго по рангам стояли. И одежда у них была под цвет «линеечки» — синие к синей, красные к красной и так далее.

Потому что везде должен быть порядок и всяк обязан знать своё место.

Император сидел на троне и улыбался. (Я это видела, потому что иногда поднимала голову, если совсем становилось невмоготу).

У трона стоял канцлер и тоже улыбался.

Я не понимаю: все в сборе, чего ждать? Давайте уже меня бить!

Ли тоже стоял у трона, но хотя бы не улыбался. Его лицо как обычно ничего выражало.

А я обливалась потом и думала, что это «папа» специально с началом тянет. Неужели ждёт, что я взмолюсь о пощаде?

Шанс был: продержи он меня ещё с полчаса в такой позе, я бы, пожалуй, плюнула на гордость и взмолилась. Спина дороже.

В воздухе витал встревоженный гул голосов (а что вы хотели — двести человек), пока не раздался «бо-о-ом!» гонга. Тогда наступила тишина, предвкушающе-звонкая…

Аллилуйя! Моё наказание началось.

Сначала я встала на колени и пафосно попросила прощения. То есть оттарабанила заранее выученную речь. Но с выражением — серьёзно, я так трогательно умоляла меня простить, что первый ряд чиновников точно прослезился, сама видела. Сцена по мне плачет…

Речь, кстати, подготовил кто-то из писцов императора — мне её загодя прислали. Была она ужасно формальной и до предела унизительной. Утром я долго шёпотом тренировалась, чтобы научиться произносить её без запинок и не краснеть. Зато сейчас на меня словно вдохновение снизошло. Кажется, я люблю выступать перед публикой.

Канцлер улыбался. Я выдавила из себя слезу (ай, тошно мне, ка-а-аюсь!). Потом снова склонилась ниц. Пять раз. Словно перед божеством. Да, это было импровизацией — даже император впечатлился.

А что? Гулять — так гулять!

Снова запел гонг — и император, поднявшись, а заодно пнув меня сапогом в плечо («Ичи, заканчивай!») объявил второй акт сей драмы. Да, тот, где меня бьют.

Чиновники обалдели. Тишину можно было резать — и один голос так и сделал.

— Ваше Величество, палки! Как можно?! Разве это не унизит всю императорскую семью?

Мне хотелось обернуться и посмотреть, кто это такой смелый — возможно, будущий союзник? Но я должна была лежать ниц, а император молчал.

Вскоре принесли табуретку (золотую — я всё-таки принц), чтобы мне на неё встать, дабы и последним рядам всё было видно.

Мне следовало разуться, поднять подол одежд (целый ворох ткани получился), влезть на эту табуретку и выпрямиться. К канцлеру тем временем подбежал кто-то из евнухов с пятью бамбуковыми палочками, тонкими, как тростник. Что ж, хотя бы не те «лопаты», которыми казнили Ванхи.

Перед самым началом император поймал мой взгляд и поднял брови — мол, как оно? Может, передумаешь?

Тогда бы я ушла отсюда невредимой, а Соля бы забрали.

Я покачала головой и даже позволила себе в ответ усмешку: не дождёшься.

Потом канцлер ударил, и все мои силы ушли на то, чтобы удержаться на проклятой табуретке ровно и не закричать. Было очень больно, и канцлер меня, конечно, не жалел — кровь побежала после первого же удара, я хорошо её чувствовала — горячую липкую влагу на голени.

Помню, как думала: это же не моё тело. Ну и что, что шрамы останутся? Шрамы украшают мужчину, хе-хе.

Куда важнее было сохранить достоинство. Это был отличный шанс для принца показать, что он на самом деле не шут, не тряпка, что он сильный, и вообще — хорошо смеётся тот, кто смеётся последний.

Уже под конец, дурея от боли и шатаясь, я случайно взглянула на Ли, и на время мне стало легче. Нет, не от любви — насчёт Ли я больше не обольщалась, — а от удивления: мой телохранитель больше не казался спокойным. Он смотрел на канцлера, сжимал кулаки, и казалось, ещё чуть-чуть, и канцлер лишится головы. Но не сразу — судя по виду, Ли сначала собирался его жестоко мучить.