Он все ждал момента, когда сделается ей нужным, когда она сама прибегнет к его помощи, позовет его. Родители Маши умерли, вовсе спился и промотался Денисьев, и скоро Маша стала вдовой. Но и теперь она отвергла любовь бедного родственника, хотя помощь его приняла. К тому времени Марья Алексеевна лишилась всего, осталось лишь это именьице. Норов сторицей вознаградил себя за обиды и труды, скопил капиталец, купил деревеньки, да вот со спичечной фабрикой сорвалось. Опять вмешался Бронский, все карты спутал. Знал бы он...

Завершив свою историю, Норов сполна насладился произведенным эффектом. Хладнокровно переступив через бездвижную, лежавшую в обмороке Марью Алексеевну, Норов навсегда покинул ее дом.

12.

Началось следствие, и Бронский-старший был вынужден отвечать на вопросы снова и снова. Он не позволил беспокоить Левушку, как скоро тот еще был слаб и ему требовались покой и хороший уход. И впрямь, вернувшись домой, юный правовед несколько сдал. Сказались усталость, пережитые потрясения. Еще рана беспокоила и кровоточила. Теперь, когда ничто не грозило, а вокруг суетилась дворня, можно было и полежать. Верно, силы его исчерпались, следовало восстановиться.

Тотчас по возвращении домой, предполагая, что у Гришкиной истории будет долгое продолжение, Левушка взял с отца обещание не упоминать ни при каком случае имени Кати.

– Однако как мы объясним твое пленение?
– озадаченно смотрел на него Сергей Львович.

Предводитель сам понимал, сколь губительна для репутации девицы ее причастность к судейскому делу. Потерянная репутация иной раз стоит жизни. Молва никого не щадит, а девочка еще только начинает жить. Честь женщины для Бронского-старшего была свята.

– Дайте мне слово дворянина, что ни словом, ни пол-словом не обмолвитесь о Кате!
– горячо твердил Левушка, точно предчувствовал, что еще не конец их испытаниям.
– Что бы ни случилось, ни слова о Кате!

Сергей Львович обещал. Возможно, после он пожалел об этом, но слово, данное им, не посмел нарушить. Он обещал.

Открывались новые обстоятельства в деле. Терентия схватили через несколько дней, его выдали крестьяне той деревушки, где жила Глаша. Сергей Львович самолично побывал там, нашел девочку-знахарку, одарил ее орешками, пастилой, конфетами, отрезом на платье, бусами и еще множеством мелочей. Глаша краснела и не смела принять сии богатства.

– Благодари барина, Глашка!
– тыкала ее в спину тетка. Она проворно схватила принесенные дары и унесла их в избу.

Глаша низко поклонилась. Сергей Львович справился, не нужна ли им какая помощь, и оставил "на хозяйство" значительную сумму.

– Молоденький барин здоровы?
– робко поинтересовалась Глаша и опять покраснела.

Бронский пожаловался на ухудшение, и Глаша вынесла ему горшочек с мазью.

– Вот, помажьте, ему и полегчает.

Предводитель сердечно благодарил девочку и предложил ей поехать с ним, чтобы ухаживать за больным, однако Глаша несогласно мотнула головой.

– Уважь доброго барина, - толкала ее тетка, но девочка краснела и мотала головой.

Скованных мужиков нашли благодаря Глаше и сдали войскам. Терентий прятался в конюшне и захаживал к крестьянам в поисках пропитания. На допросе он рассказал, что убил атамана за предательство. Гришка бросил своих товарищей погибать, а сам ускакал в заветное местечко, чтобы забрать награбленное добро и скрыться. Удивительно то, что Терентий ни словом не обмолвился о пленной девице, выходило, что атаман бежал один. Это была удача, позволившая скрыть от следствия некоторые обстоятельства и избежать упоминания о Кате.

Кучер Бронских так и не нашелся, но раскрылось, что в шайке Гришки орудовал его сын, был убит в перестрелке при захвате лагеря. Куда девался сам кучер, осталось неизвестным. Как в воду канул. Зато на мельнице опять объявился старик-мельник. Его пытались допрашивать, но старик делал вид, что ничего не слышит и не понимает. Бились с ним, бились, да и оставили в покое. Разбойничьих лошадей, оставленных на мельнице сыном и Катей, Сергей Львович велел забрать на конюшню, чтобы избежать лишних вопросов.

Разъезжая верхом по делам следствия и по предводительским комиссиям, Сергей Львович силился заглушить тоску, побороть растерянность и непонимание. Все вернулось на круги своя. Мерзавец вновь воцарился в доме, и нет от него избавления. Дай Бог Маше разума, чтобы не поддалась опять на его хитрые уловки и не подписала ему новую доверенность. Душевная рана ныла и не затягивалась. Левушка в его глазах был счастливцем. Катя писала ему, он писал ей. Их эпистолярный роман был существенной частью жизни сына, пока он лежал, оправляясь от раны. Но что делать ему, убеленному сединой мужчине, знающему жизнь и перенесшему уже предательство?