– Что, мать, извелась, небось? Ну, радуйся: кажется, я придумала...

– Что? Что?
– тотчас набросились на нее измученные ожиданием подруги.

Аргамакова насладилась моментом, но долго испытывать их терпение не стала.

– Нынче великая княгиня Ольденбургская, Тереза Васильевна, устраивает благотворительную лотерею в пользу нашего Воспитательного дома (я за тем и приехала в Петербург), так вот, возьму тебя с собой, к лотерее пристрою, а после как Бог даст. Авось, удастся и представить тебя принцессе-то.
– Она подумала немного.
– Словом, покажешься в свете, дальше легче будет шагать.

"Нынче" Марьи Власьевны означало на третий день. Катя подумала, что, верно, не доживет до лотереи.

– Так ведь все на островах, двор в Петергофе, кто же будет жертвовать?
– удивилась Наташа.

– Да, момент не вполне подходящий, - согласилась Аргамакова.
– Так ведь мы лотерею устраиваем в Павловском вокзале, все и съедутся. Я уж и билетики разослала, а великая княгиня ко двору пошлет билеты.

Аргамакова стукнула чашкой по столу, довольная собственной придумкой. Катя размышляла, как скоро ей удастся приблизиться к цели, если подходить так издалека. Однако она понимала, что другого пути нет, и сам Бог послал ей ловкую и дельную Марью Власьевну.

– Теперь, душа моя, надобно тебя подготовить к выезду, - продолжала гореть московская барыня.

– Для чего? К чему подготовить?- тотчас ощетинилась мнительная Катя, подозревая нечто неблагопристойное.

– Одеть, как подобает, вот что!
– рассмеялась Марья Власьевна.
– А ты уж всполошилась!

– Это уж я сама, - решительно вмешалась Наташа.
– К чему вам лишние хлопоты?

Тут Аргамакова возвысила голос:

– Вот уж, матушка, уволь! Мне везти в лотерею, мне и одевать!
– И она хлопнула ладонью по столу.

– А на что же я?
– пылко возразила Наташа.
– Катя моя подруга, ко мне приехала...

Она вовсе не собиралась сдаваться.

– Стало быть, вместе едем!
– приняла соломоново решение Аргамакова.
– Сразу на Невский, в Английский магазин?

– Пожалуй, - согласилась Наташа.

Кате оставалось лишь подчиниться дружественному произволу разошедшихся женщин.

18.

Левушка томился в городском остроге, считая каждый час в ожидании, когда ему позволят свидание с Катей. Сергей Львович приезжал не однажды. Его впускали в любое время из уважения к его должности. Впрочем, порядки в остроге были провинциальные: то есть, не отличались строгостью, и это несколько расхолаживало юного Бронского. Он готовил себя к страданиям и лишениям, готовился стоически разделить судьбу несчастных декабристов где-нибудь в нерчинских рудниках. Юноша уверовал, что так ему назначено: невинно пострадать, спасая Катину честь. Цель благородная, в этом не было сомнения.

Однако время шло, безделье и затворнический образ жизни делали свое дело. Левушка устал, истомился от тоски и неопределенности. Он ни в чем не нуждался, условия его существования в остроге были вполне сносными. Тихон навещал всякий день, привозя домашнюю снедь, чистые сменные сорочки, свечи, книги Вальтера Скотта. Бывал и отец, но эти свидания причиняли юноше страдание. Велеть отцу не приезжать он не мог, это было бы жестоко. Однако видеть его потерянным, несчастным, тоскующим от бессилия!..

Левушка силился бодриться, делился с отцом впечатлениями от прочитанного и всячески показывал интерес к жизни. Но стоило Сергею Львовичу скрыться за дверью, юный правовед валился на жесткую кровать без сил и едва не рыдал от жалости к отцу.

На все вопросы о Кате предводитель отвечал уклончиво. Она у Давыдовых, свидание не разрешено - и только. Если б он мог знать, какие танталовы муки переживает сын, думая о Кате, возможно, тогда бы добился разрешения или нашел другое решение. Следствие все еще длилось, выявлялись причастные к делу, выяснялись новые обстоятельства, но Левушку уже не допрашивали, виновность его считалась доказанной.

Ночи для бедного юноши сделались пыткой. Он не мог спать, погруженный в мучительные размышления. Однако не о будущем страдальческом пути думал юный правовед. Его терзали сомнения. Признаваться в них он боялся даже самому себе, но воображение рисовало чудовищные картины, от которых Бронского бросало в жар, гнало с постели и лишало остатков сна.

Юноша гнал от себя видения, но снова и снова вспоминался золотой медальон на шее Кати, разорванная рубаха. Ужасные мысли посещали несчастного арестанта. Он никогда бы не решился ни о чем спросить любимую и понимал разумом, что ведет себя как совершенный болван, но ничего не мог с собой поделать. Юноша мерил шагами тесную каморку, кусал губы, стискивал кулаки. Однако едва закрывал глаза, склонившись на плоскую подушку, дьявольский соблазн вновь овладевал им.

Он видел Катю в объятьях Григория. Атаман рвал рубаху и ласкал нежную девственную грудь Кати, оставляя огненные поцелуи на ее шее и губах. И далее и более. Это делалось несносным, и Бронский стонал, метался на постели, покуда не наступал рассвет.

В самые злые минуты юношу посещала дьявольская мысль: а есть ли честь, ради которой он теперь страдает? А может, это звук пустой, химера, может, и нет давно этой чести? Однако тотчас едва не бил себя по щекам за подлые подозрения.

Иной раз являлось видение юной Афродиты, выходящей из воды, и это видение томило и мучило не менее жестоко, разжигая огонь и жажду, которую нечем было утолить. Тоска по любимой делалась нестерпимой, но Катя все не приходила, чтобы чистым взглядом и ласковой улыбкой прогнать сомнения и поселить мир в его душе.