– Ты грозишь мне, дорогая кузина? А ведь мое разоблачение более невыгодно для тебя и твоей репутации. Или не так?

– Не будем ссориться, мой ангел, - сменила тон Амалия. Она взглянула на кузена томным взглядом и потянула его к маленькому диванчику, стоящему в полутемном углу.

– Не теперь, дорогая, я спешу.

Он довольно небрежно поцеловал руку дамы и решительно покинул ее. Амалия так и осталась стоять посреди гостиной с вытянутой рукой. Такого поворота событий она не ожидала и вовсе не была готова к нему. Что ж... Берегитесь, князь Горский! Пренебрегать собой я не позволю! Вы думаете, что переиграли меня, но как бы вам не пожалеть об этом!

– Я вижу, вы одна, добрая хозяйка?
– из внутренних покоев показалась диковинная фигура Турчанинова.

– Да, я одна, - ответила Амалия.

Тем временем Горский спешил на свою квартиру. Миновав Собачью Площадку и Арбат, он углубился в переулки и остановился подле небольшого уютного дома, украшенного гербом и колоннами. Вовсе неподалеку, в Обуховом переулке, жили Мартыновы. Миновав сени, где швейцар кочергой шевелил жар в огромной печке, князь, по-хозяйски скинув роскошную шубу прямо на пол в передней, стремительно вошел в комнаты. Навстречу ему выбежал черноволосый вертлявый человечек, одетый исключительным франтом. Он залопотал по-французски:

– Мсье Горский, вы рискуете своим здоровьем, гуляя по морозу. О, эти несносные морозы! Ваш ужасный климат губителен для артиста и философа! Разве можно полгода видеть снег и снег?

– Полно городить вздор, Дюваль. Дайте мне лучше чего-нибудь горячего. Где Коншин?

– Мсье Пьер в вашем кабинете, дремлет у камина. Я распоряжусь, чтобы вам подали горячего чаю с малиной.

Сокрушенно качая головой, француз удалился. Горский потер замерзшие руки, приложил ладони к печным изразцам и задумался, согреваясь. В комнату вошла старая нянька, она несла поднос с дымящейся чашкой и розетками.

– Батюшка Юрий Евгеньевич, самовар-то нынче не ставили. Не чаяли тебя так рано, касатик. На кухне уж взяла...

– Спасибо, Филипьевна, - Горский взялся за чашку.
– Что, родная, как живешь?

– Твоими молитвами, батюшка. Да что мне не жить-то? На всем готовом, обута, одета, сыта. Только вот скучаю без тебя, дитятко. Надолго ли к нам в Москву?

– Как поведется, Филипьевна. Петербург меня покуда не жалует.

– Доколе все по чужим углам скитаться думаешь? В родной дом-то когда пожалуешь?

– Теперь уж верно скоро, - задумчиво произнес князь Горский, - Ну, будет тебе, ступай.

Поклонившись в пояс, нянька вышла. Допив чай, Юрий отправился в кабинет, где его поджидал приятель. Обстановка кабинета выдавала сибаритство и лень хозяина, а также его пренебрежение умственными занятиями. Его гость, облаченный в свободный архалук, вполне вписался в эту картину.

С Петром Коншиным они служили в одном полку, который князь был вынужден оставить из-за проказ. Славный аристократический полк кавалергардов, "рыцарской гвардии"!

– Воля твоя, не могу привыкнуть видеть тебя без усов и мундира, - воскликнул пробудившийся приятель, - Ты превратился в совершенного фрачника!

– Не наступай на больную мозоль. Сам не могу привыкнуть, тошно, братец!
– пожаловался Горский.
– Вообрази, во сне кричу команды и галопирую на парадах. Одна отрада - мой гнедой Ахилл. В манеж езжу, как на свидания с прелестницей.

– К слову, о прелестницах!
– оживился Коншин.
– Ты решительно не желаешь назвать мне имя той, ради которой затеяна интрига?

Горский взял со стола бокал с вином, которым, верно, угощался его приятель, и с жадностью выпил все до дна.

– Хочу сказать прости всем прежним затеям. Я выхожу из интриги.

– Возможно ли?
– воскликнул Коншин.
– Столько опасностей, тонкой игры, риска, дерзости - и все напрасно? Воля твоя, это ты зря.

Юрий потер подбородок и растерянно пробормотал:

– Молчи, ты ничего не знаешь. Я делаюсь подлее с каждой минутой. Это порядочное семейство, а дама - образец добродетели, ошибки нет. Амалия изрядно приврала. Там дети прелесть что такое. Кузина...

Он умолк. Коншин, с любопытством глядел на друга, раскуривая трубку с огромным чубуком, взятым с подставки.

– Ты ли это, Горский?
– поддразнил он Юрия.
– Возможно ли, что еще вчера ты был кавалергардом, теперь же я вижу пред собой истинного семейственного москвича: "дети, кузина"!

Оба приятеля обожали свой полк, овеянный славой о подвигах под Аустерлицем и при Бородине, а более славного - лихими кавалергардами царствования Александра I. Всякому новичку в полку рассказывали о проказах Лунина, Волконского, Лопухина. О том, к примеру, как Михаил Лунин на пари перевесил ночью вывески на петербургских магазинах и лавочках. То-то было изумления на другой день, когда под вывеской булочника обнаружили лавочку портного, а под вывеской модистки - мастерскую сапожника! Рассказывали о вовсе дерзких проказах той же компании кавалергардов, когда они весьма рисковали своим положением. Так, однажды, приплыв на двух лодочках к Каменноостровскому дворцу императрицы Елизаветы Алексеевны, кавалергарды дали ей серенаду, а после уходили от погони по мелководью, где катеру охраны было не пройти. Лунинский пес при команде: "Бонапарт!" срывал шляпу с прохожего. Что говорить о дуэлях! Кавалергарды щеголяли своей храбростью и нередко испытывали храбрость других офицеров. Лунин мог позволить себе дерзкий ответ на замечание самого государя или великого князя.