Шрифт:
– Подскажи мне, братец, как быть? Сдается мне, я сам попал в ловушку, - после некоторой паузы обратился Юрий к другу.
– Полагаю, надобно отступить на прежние позиции во избежание потерь.
– Но не теперь!
– горячо воскликнул Юрий, и Коншин вновь с любопытством посмотрел на него.
– Завтра Рождество, у нас все расписано: детские маскарады, живые картины, катания, фейерверки... Без меня никак. Я первый зачинщик и исполнитель всех этих ребячеств.
Коншин смотрел на него во все глаза, едва не выронив чубук.
– Чудное дело!
– воскликнул он наконец.
– Что ни говори, без женских чар здесь не обошлось. Признайся, душа моя, кто она? Если не кузина, то, верно, сам предмет, ради которого все затевалось?
– Вольно ж тебе меня дразнить!
– рассердился Горский не шутя. Чуть остыв, он продолжил: - Эта дама столь прекрасна и чиста, что рядом с ней невозможно помыслить дурное. Оставь свои гадкие предположения.
Коншин не обиделся на гневную тираду приятеля. Напротив, лицо его обрело вдруг томно-печальное выражение, что никак не шло к нему.
– Знавал я одну такую женщину...
– мечтательно вздохнул кавалергард, - Мальчишкой влюбился в прекрасную, недоступную, замужнюю даму. Ручаюсь, она тоже была увлечена!.. Но не посмела...
Пришел черед Горскому с удивлением взглянуть на приятеля.
– Вот уж воистину чудеса! Мой Коншин был когда-то влюблен платонически?
Петруша подозрительно моргнул.
– Отчего ты не видишь во мне романтика? Я был таковым в двадцать лет.
– Что сталось с твоим кумиром? Растолстела, нарожала кучу ребятишек, сидит в деревне?
– полюбопытствовал Горский.
– Она внезапно уехала, след ее простыл. Впрочем, я не искал. Вообрази, заболел горячкой, как нервная девица... Поднялся с постели излечившимся и трезвым. Однако прочь романтический вздор! И ты, брат, не впадай в сладкие грезы: просыпаться будет тягостно.
Юрий тихо улыбнулся откровениям друга. Такого Коншина он не знал. Горский налил в стакан вина из бутылки, которая стояла на ломберном столике возле Коншина, и медленно выпил, наблюдая за приятелем с теплой усмешкой. Они помолчали.
– Однако мне пора!
– спохватился Горский.
Он переменил тонкий фрак на гадкий учительский сюртучишко и в таком обличье явился приятелю. Коншин захохотал:
– Ну, брат, ты штукарь! Веселее зрелища я не видывал!
Юрий погрустнел:
– Добром эти переодевания не кончатся, кабы не пришлось дорого платить.
Коншин хлопнул приятеля по плечу:
– Послушай совета старого гвардейца, брось маскарад и возвращайся поскорее домой. Мой отпуск закончится, а мы и не погуляли вволю. Каково это будет?
Горский задумчиво кивнул, завязывая ветхий черный галстук на своей могучей шее.
– Ты, право, рано бьешь тревогу. Гульнем еще. Однако дай обещание: когда будешь в свете, ни словом не обмолвишься о моих проказах!
– Князь, ты мог бы об этом и не просить, - с укоризной заметил Коншин.
Они пожали друг другу руки и расстались.
Соня гадала в Сочельник. Но перед тем она долго сидела за своей тетрадью и лихорадочно записывала свежие впечатления.
"Покуда Сашенька и Биби развлекали в гостиной Марью Власьевну рассказами о походах в магазины, я взялась наряжать елку. Дети уже спали. Лесная красавица распространяла вокруг свежий смолистый дух. Я подолгу держала в руках восковых ангелочков и фарфоровых куколок, вспоминала детство, любимый праздник в кругу семьи. Когда я была ребенком... Неужто когда-то я была ребенком? Мне мнится, что живу давно, гораздо более, чем есть. Отчего? Что было в этой длинной жизни? Много ли радости? Да, я любила Владимира...Он первый человек на свете, ради кого я жила. Что теперь? Почему мне мало этого? Отчего я грущу и томлюсь в каком-то нелепом ожидании?
Вот и теперь, на Рождество, я жду чуда. Жду, как Лиза или Катя. Они давеча грезили вслух о волшебных сундучках с множеством сладостей и кукол. Однако надобно поскорее нарядить елку и сложить подарки у ее подножья. Я привязывала нитками яблоки и конфеты, крепила свечки на ветвях и не заметила, как в залу вошел Дюваль, вернувшийся из своего воскресного отпуска. Я вздрогнула, когда он произнес:
– Разрешите вам помочь.
– Извольте, - ответила я, силясь скрыть волнение.