— Эй, — сказал он. — Кто-нибудь!

— Завались, сволочь, — рявкнула женщина из под одеяла кровати напротив. — Дай поспать.

— Прости, — извинился Паша за прерванный сон дамы, спрыгнул с кровати на пол, пытаясь устоять на ногах, пошёл к двери.

Покрытие стен уже давным давно потрескалось, да и сами стены беспорядочно плыли перед глазами.

Павел кое-как вцепился в ручку на двери, дёрнул на себя, не поддалась, дёрнул ещё сильнее.

— От себя, — пробубнила женщина с прокуренным голосом. — Вали уже отсюда, скотина.

Он облокотился лбом о холодную дверь, постоял так немного и вынырнул наружу. И чем только он её так обидел? Не спал ли он с ней?

Мимо всюду сновали дамы в похабных одеждах, за ними, щёлкая разинутым ртом, бегали парни и мужчины, чаще мужчины. Бегали за их хвостом, пуская слюну, точно щенки, оторванные от маминой груди. Или не от маминой.

— Извиняюсь, — Павел остановил шедшую мимо по коридору женщину. — А я где?

— В раю, дорогой, — промурлыкала девушка с обвораживающими голубенькими глазками и чёрными, точно уголь, волосами. — По тебе вижу, что талоны на паб у тебя нашлись, значит и на меня талончик найдётся?

— А? — Поднял брови Паша в изумлении.

— Жуй два, не хочешь меня брать, так не притворяйся, а возьми и откажи.

— Так я не отказываю, — пролепетал парень, не отошедший с бодуна.

— А, да? — Удивилась девушка, хотя по её внешности не скажешь, что от неё часто отказывались. Сложно было поверить, что от неё вообще кто-либо когда-либо отказывался. Каких-бы талонов это не стоило. — Так давай талоны и пошли. Я два стою, но если скажешь, могу так раскорячиться, что ты и третий накинешь.

— Да мне бы… — замялся Павел. — Мне бы водички для начала.

— Это фетиш такой? — Она нахмурилась. — Скажи что делать, я сделаю. А то я так не понимаю. Так, стоп, — она заглянула ему за плечо. — Ты из той двери вышел. Так ты тот молокосос, который не выдержал вида крови на площади?

— Это была «казнь на пару»! — Известил свою собеседницу музыкант так, будто бы рассказал о победе над монстром великаном.

— Ага, знаем мы, — она ловко перехватила. — После сытного обеда, вытри руки об соседа, после казни на пару, ты заставь кричать жену, — процитировала она одну из народных увеселяющих поговорок. — Тебе вон к той лестнице, — женщина указала направление острым красивым пальчиком. — И наверх. Меня если что Вероникой зовут. Выпей водички и вали отсюда, пока какой-нибудь любитель молоденьких мальчиков сюда не заявился.

— Благодарствую очень сильно, — еле проговорив слова, а точнее то смешение букв, которое от них осталось, Павел пошёл к лестнице.

Он поднялся по ступенькам наверх и попал в коридор с тремя дверями по левой и по правой стороне. За некоторыми из них слышались стоны, охи и ахи, за другими всхлипы и признания в любви, а следом отказы по причине занимаемой профессии.

— «Эх, вот он,» — подумал Павел, — «Обитель человеческой жизни!»

Скрипач заметил в собственных раздумьях не только проглядывающиеся пёрышки творческой жилки, доставшейся ему, скорее всего, как музыканту по натуре, но также и какой-то еле уловимый, перемешанный с бытовой философией, отголосок Фёдора Абросимова, который, наверное, вот прям также бы и сказал. Обитель человеческой жизни. И добавил бы: стоит быть аккуратнее с любовью, иначе сифилис не будет аккуратен с тобой.

Не найдя воды в коридоре, о которой говорила женщина с чёрными, будто бы закоптившимися, волосами, парень прильнул к одной из дверей, из-за которой доносились самые-самые страстные вздохи.

Он почему-то подумал, что лучше ворваться в чужую радость, нежели потревожить чужую грусть. И странно, почему?

Дверь распахнулась, под тяжестью его туши, Паша стоял на пороге.

На кровати у стены лежало два человека. Ну, как лежало, девушка то точно лежала, а вот молодой человек повис на одних руках и ногах в какой-то неловкой позе, будто бы собирался размахнуться и пробить своим тазом дыру в девушке. Павел заметил у неизвестной интересное и контрастное тату на бедре в виде распустившийся розы.

— Дверь закроешь? — Спросил мужчина, не разгибаясь, оставаясь во весьма неловком положении.

— А дадите воды? — Спросил музыкант.

— Дадим, — утвердительно кивнул неизвестный. — Дверцу прикрой, милсдарь.

Павел вынырнул обратно в коридор, прикрывая за собой дверку и огораживая от себя обоих возлюбленных.

Парень облокотился спиной на стену, постоял так некоторое время, внимая вновь возобновившиеся звуки из-за стены, а затем скатился к порогу, присев на корточки. В голове у него помутнело ещё сильнее, он присел на попу, уткнувшись мордой в пол.

Шлепки тела о тело прекратились, стоны стихли, послышалось шуршание одежды и стук армейской бляхи — этот звук Павел знал хорошо, именно таким ремнём и с таким звуком отец выбивал из него дурь, когда он не хотел садиться за скрипку.

Дверь распахнулась, мужик с густой бородой хватанул его под плечо и затащил внутрь. Девушка, явно не обладающая навыком быстро одеваться, повернулась к ним спиной, натягивая трусы, а поверх них узенькие штанишки. Музыкант бросил взгляд на её оголенные несколько мгновений прелести, пытался запомнить эти образы, но голова не работала даже при таком, казалось бы, крайне необходимом случае. Мужчина на его до боли жадный и скулящий взгляд никак не отреагировал, хоть и без труда заметил.