— «Чёрт…» — думал Павел. — «Какие ещё могут быть новости? Вот я дурак, так бы хоть знакомства какие полезные завёл».

Кирки стучали, люди с тачками бегали туда сюда.

Скрипач продолжил свои наблюдения и обнаружил закономерность: с тачками бегали в основном одни и те же. Первую половину тачечников сменяли по очереди другие, а вот вторая половина никак не менялась. Создавалось ощущение, что они объединились в некое содружество тачечников и никому не отдавали свои инструменты. Если кто-то пытался бросить работу с киркой и отобрать у кого-то из них тачку, то все рабочие из этого клана сбегались и отбивали своего человека. После этого они, правда, получали по спине и по морде, но зато продолжали удерживать за собой право на владение конкретно этими инструментами.

И сами тачечники тоже делились на два класса: одни таскали уголь, их было большинство, а другие таскали трупы. Именно вторые утащили того новоприбывшего заключённого, который пришёл вместе с Павлом, Борисом и Фёдором. Они же утащили и труп рабочего, у которого музыкант забрал кирку. Все трупы они стаскивали к другой куче, мертвецов не мешали с углём, потому что мертвецы не горели так хорошо как уголь. Они валили тела людей в кучу других тел и бежали за новыми телами, ну или если трупы заканчивались, то они переходили в класс обычных тачечников, перетаскивающих угли.

Павел ужасно сильно устал, хлысты стражников всё чаще и чаще касались его спины, заживо сдирая кожу. В какой-то момент он даже подумал, что не выдержит и сдастся, но именно в этот момент, как по повиновению судьбы, прозвучал голос человека, скрытого во тьме:

— Отбой!

Рабочие побросали свои кирки, начали сдвигаться в одном направлении. Павел тоже попытался бросить кирку, но у него не получалось — пальцы настолько сильно онемели, что он не мог их разжать. Помог ему добродушный охранник, который заметил его, подошел и вдарил по обеим кистям дубинкой, расцепив пальцы, и заодно дав по спине, чтоб не стоял.

Люди начали сдвигаться в одном направлении, охранники покидали свои посты, точно также удаляясь куда-то на сон час. Паша пристал к остальным. Стараясь не выделяться, он как прилежный ученик наизусть заучил их манеру поведения. В толпе он также пытался отыскать лица своих родителей, но ничего не удавалось.

Всех заключённых согнали в смежное помещение — купол намного меньших размеров, но удачно вмещающий в себя всех рабочих.

Там рабочие, мужчины и женщины, плотным ковром устилали пол, стеная от боли в ногах и руках, а конкретно в мышцах, а также от пустоты в животе.

Большинство людей ложилось спать, стихали разговоры. Павел пытался использовать этот момент, чтобы найти отца и мать, но у него ничего не получилось — большая часть охраны уходила, но не вся.

Те, что уходили, утаскивали с собой пару более менее свежих женщин, отчего из из купола потом доносились страшные крики. Ни один мужчина за дам, будь они его знакомыми или даже жёнами, не вступался. Ну забрали и забрали, поиграются и отдадут. Вступишься — убьют и тебя, и твою жену. Те, что следили, были особо строги к тем, кто не спал и не восстанавливал свои силы до следующего дня. Хотя позже, когда Паша уже получил по голове и его заставили лечь на пол к другим, он первое время не спал, а слушал:

Оказывается, охранники были не так уж и строги. Кто-то переговаривался, обсуждал сегодняшний день или ситуацию в мире, до музыканта долетали в основном лишь обрывки слов, потому что все слова произносили очень-очень тихо. Какой-то мужик даже взобрался на женщину и делал ей ребёнка. Скрипач не удивился, если бы это был его отец, но он находился рядом, а потому был уверен, нет, это не его отец.

Охрана не стала прерывать удовольствие мужика пока он не застонал, а как застонал, она огрела его парой ударов по спине. Он повернулся на бок и уснул, больше ни на кого не залезал. Хотя Павел находился достаточно близко, чтобы видеть его лицо — судя по его физиономии, эти несколько минут стоили этой пары ударов.

Паша посмотрел по сторонам, ещё раз попытался отыскать глазами родителей, но ничего не вышло — на него начали шипеть, чтобы он перестал ворочаться. Он перестал, закрыл глаза и провалился в сон.

Утро началось с очередных ударов кнутом. Кнут хлестал беспорядочно и с утроенной силой — он отлично пробуждал рабочих и отнимал их ото сна.

Все начали быстро вставать, ведь пока все не станут, кнут продолжил хлестать, даже если и спящих.

Несколько человек не встало, в том числе и тот самый мужчина, который успел удовлетворить себя перед смертью. Павел взглянул на него, его физиономия выражала всё ту же эмоцию — он был доволен обменом пятиминутного экстаза на собственную жизнь.

Паша начал подумывать, что не такая уж это и плохая смерть. Вот только если бы он и решил так умереть, то эти пять минут он посвятил бы не какой-то случайной женщине, а только одной, Марии. Если и умирать в объятиях, то в объятиях не цепей и кнутов, а рук любимой женщины.

Его утро началось с мыслей о ней.

Рабочие выходили из жилого купола, вытекали толпой, словно стадо овец, в купол рабочий. Люди разбредались по своим местам.

Пока Павел вместе с остальными рабочими шёл к своему рабочему месту, он краем глаза заметил ещё один проход. В центре купола возвышалась угольная гора, а потому, чтобы человек мог оглядеть все входы и выходы, ему нужно было побывать со всех сторон этой горы. Но бродить без дела, конечно же, не позволялось.