Если однёрка, то обплевать проигравшего. Если двойка, то обоссать его. Тройка — вывести на пустоши и обоссать там, тогда моча замёрзнет на нём и надолго пристанет. Человек от такого может даже умереть. Если выпадало максимальное число, то человек получал Умриху. Все начинали скандировать «Умри, умри, умри», а сам человек шёл в комнату охранников и говорил что-нибудь смешное, например, последний проигравший, фразу которого отчётливо услышал Павел, сказал:

— Товарищ Капитан, я обосрался, не могли бы вы помочь мне своим языком?

Участники карточной игры смеялись жутко, не сдерживаясь и до колик, будили своим смехом всех спящих, а проигравшему в это время ломали ноги, руки и в принципе всё, что успеют, прежде чем он умрёт от болевого шока.

В уголке снова кто-то тихо сношался, кажется, это был человек с беззубым безгубым ртом и девушка с красивыми каштановыми волосами, в которую грехом было не влюбиться. А из охранной рубки слышались стоны очередных утащенных от их мужей женщин.

Второй день, погибли Фёдор Абросимов и Дед Парфений.

Павел оставался жить.

Поскольку музыкант плохо спал, то и работал он не особо хорошо, но за безумно бурную ночь не жалели никого — хлестали со всей силы. То же самое касалось и Павла.

Он таскался туда-сюда с тележкой, но всегда медленнее, чем этого бы хотели люди в форме.

— «Зачем так жить?» — Думал Павел. — «Ведь все мы можем прямо сейчас встать, поднять свои кирки с пола и накинуться на них. Их тут всего-то с десяток, а нас сотня. Почему никто не нападает и ничего не делает? А я нападаю? А я делаю? Но если я побегу на них с оружием, разве остальные побегут? А если бы я увидел как кто-то безумный побежал на них, вооружившись одной киркой, я бы тоже побежал? Наверное, нет».

Кнут хлестанул его с размахом и задел ухо. Скрипач съежился, схватился за горящее ухо, но не остановился. Подбежал к следующей кучке и продолжил собирать уголь. Изо рта его вырвался ужасный кашель, но пока ещё не кровавый.

Да, и это Паша тоже уже видел. Спустя несколько дней работы на Чернухе у всех появлялся кашель. Угольная пыль, которой здесь были целые тонны, оказывала на лёгкие ужасное воздействие.

Павел хотел использовать шанс, который ему дал Дед Парфений, вручив ему телегу за мгновение до своей кончины. Эта телега позволяла ему беспрепятственно перемещаться по рабочему куполу, а значит, у него была возможность продолжить дела отца — сформировать сопротивление. Но кто выдал отца? Отца выдали не люди, не определённый человек, отца выдал страх, который засел глубоко в людях и выбрался на свободу в одном из них.

— «Не сули журавля, Григорий, говорили ему, наверное, — думал музыкант. — Дай синицу в руки».

Лучше сдать и быть уверенным, что с тобой ничего не сделают, чем не сдать, рискнуть и потом быть жестоко униженным и изувеченным.

Павел бежал к очередной кучке, как вдруг тачка колесом наткнулась на что-то острое. Слава богу, что колесо не продырявило. Скрипач поднял плоский блестящий предмет с пола, им оказался кусок стекла. Паша плюнул на него, протёр незаметно рукавом, пока никто не видит и взглянул в своё отражение.

И ему вдруг сразу стало ясно, почему ни отец, ни мать не узнали в нём своего сына. Лицо было не только ужасно исхудавшее, как в принципе и их лица и их тела, но и жутко изувеченное. Там, в глав. департаменте, когда над ним издевались, называя Уродом и заставляя ползать по полу как собака, они были по большей части правы. Они были правы в том, какую кличку ему придумали. Она ему отлично подходила. Урод. Да, именно уродом он и стал. Губа кривая, с бровью непонятно что, нос изувечен, всё лицо искалечено.

И Павел видел в этом уродстве нечто большее — не только уродство внешнее, но и внутреннее. То, что он сдался. То, что ничего тогда не сделал. Не защитил мать, позволил отцу бездействовать.

Паша взял повозку поудобнее, кинул в её кабину стёклышко и бегом понёсся в купол с хламом, там, где стоял Многоног.

Музыкант прибежал ко входу, вошел внутрь. Сгрузил к остальному хламу свой немногочисленный хлам и осмотрел конструкцию. Многоног был большим, даже очень. На одной его ноге находилась временем побитая лестница, по которой могли взобраться люди, забравшись на спину Многонога. На нём действительно можно было убраться отсюда и добраться до Города. Но только на нём. Тогда как его включить? Надо найти отца той девочки, он непросто так показывал ей машину, возможно, он намекал остальным и им в том числе. И снова, как говорил писатель Фёдор Абросимов, только у Павла есть возможность спасти людей, изменить мир. Все уже давно либо умерли, как сам писатель, не выдержав такой нагрузки, либо превратились в то, во что превратился его отец и остальные. А в нём горел ещё дух сопротивления, он мог помочь тому мужику починить Многонога. Но где он? Надо его найти. У Паши есть то, чего в многих нету, тачка, это очередное доказательство того, что если не он, то никто этого не сделает.

— Труповозка! — Крикнул кто-то снаружи купола, Павел догадался, что это его так зовут.

— Да, я тут, — скорее выбежав со склада хлама, отрапортовал о своём прибытии музыкант.

— За мной, — охранник повернулся к нему спиной и пошёл вперёд, не оборачиваясь, так, как идут те, кто точно знает, что их приказ будет выполнен.

Павел, точнёхонько следуя за стражником, вместе с ним дошёл до какого-то человека, лежащего на полу. Он был живой, подпёр себя двумя руками за спиной, лежал, будто грелся на солнышке. Рядом с ним была яма.