Музыкант видел, как тачечники обоих классов время от времени, очень редко, ходили в тот проход, уносили туда какой-то хлам, который не являлся ни человеческими останками, ни топливом.

Павел вгляделся в ту комнату, очевидно, такого же купольного вида. И хоть зрение у него не было так сильно приспособлено к темноте как у других — он пробыл на Чернухе относительно недолго — Скрипач всё равно увидел то, что там находится.

А увидел он кучи железного и стального хлама: сломанные инструменты, кирки и тачки, а также и многое другое, что было притащено с поверхности, из Города, за банальной ненадобностью. А над всей этой кучей мусора возвышалось его достояние — громадных размеров машина. Это был тот самый Многоног, о котором говорила девочка. Отец показывал ей эту конструкцию.

Такие раньше использовались, когда Город только-только зарождался, как и другие города. Многоног был основан на технологии парового ядра, точно также как и Генератор, также как и Поезд и многие другие механизмы. Он был похож на большую металлическую собаку. Раньше такие штуки использовались для сбора и доставки угля. Многие из них, за ненадобностью, были разобраны на металлолом, но эта штуковина стояла тут целая, правда, выключенная.

Скорее всего, включить просто так её было нельзя — чего-то, очевидно, не хватало. Иначе её бы уже давно кто-нибудь включил и упёр на ней куда подальше. Но отец той девочки показывал ей этот механизм, судя по всему, не спроста. Как минимум, можно попытаться разузнать у него, можно ли заставить эту штуку снова работать. Но где он?

Этот вопрос был похож на все остальные вопросы, которые всплывали у него на Чернухе.

Павел дошёл до своего рабочего места, взял в руки кирку и принялся стегать стену, пока его спину не начал стегать кнут.

Где Борис, Фёдор, где его родители?

Здесь было ужасно много людей, но в то же время людей здесь, можно сказать, и не было. Все ходили в рванье, все друг от друга немного, но отличались. А потому все были как один. Ох уж эти противоречия.

Павел рубанул по породе раз, затем ещё.

Ему нужно отыскать отца той девочки, найти здесь родителей, активировать эту штуку и убраться отсюда вместе с остальными, освободить людей и пойти штурмом на Город.

Будто бы читая его мысли, рука мимо проходящего охранника вздёрнулась и по змеиному извивающийся язык больно впился в его кожу. Но ни единой мысли, ни одной мыслинки выбить ему не удалось.

Павел лишь сильнее задолбил породу. Его ещё раз стеганули, он обернулся в изумлении.

— Заработал сильнее после удара, значит до удара работал не в полную силу, — объяснял охранник, но скорее даже не ему, а так, в воздух. — А за то что оторвался от работы и на меня пялишься ещё-ё, — он протянул последнюю гласную и завёл кнут за спину.

Музыкант успел обернуться обратно к скале, стоически принять удар и продолжить работу. С каждым ударом кирки об камень он становился сильнее. С каждым ударом кнута об его спину он становился выносливее. Он чувствовал, как растёт, как то, что его не может убить, каждые несколько минут делает его сильнее.

Правда, все эти тренировки его характера и воли могут быть напрасными, если он сейчас же не поест. В животе урчало, желудок точно пудовый кит стенал и распевал серенады.

День только начался, а его силы уже заканчивались.

Вдруг к нему подъехала тачка, человек начал собирать добытую им кучку в металлический контейнер.

— Ну что, — прошипел он сквозь зубы. — Какие новости?

Это был тот самый дед. Бойкий и резвый, до сих пор.

— Охотничьи и исследовательские группы свернули, — тихо заговорил Павел, не колеблясь как в прошлый раз. — Многие не вернулись. Охотники всё чаще и чаще умирают. — Он на мгновение остановился, вспоминая, чего бы ещё ему такого рассказать. — У Капитана был свой шпион, который рекрутировал недовольных. Я был одним из этих рекрутов. И я, и шпион теперь здесь кочуемся.

— О как, — заявил старичок. — Меня Дед Парфений зовут, а тебя?

— Павел.

— На ка, сынок, — он тыкнул его под ребро локтём и отобрал кирку. — За новости даю тебе тачкой немного попользоваться. Смотри узды не получи. Работай больше, говори меньше. Всё понял?

— Понял, — Павел кивнул и это стало его ошибкой, охранник, проходящий мимо и уже начинавший прислушиваться к ним, вдруг сорвался с места, подбежал и задал им обоим жару. Деду Парфению раз пять дал по затылку, а Павлу всего один раз, но чётко по лицу.

Зато стражник не заметил подмены, а может ему было просто всё равно — он дал музыканту поджопник и погнал его вперёд.

Тот благодарил Бога за то, что ни один удар не прилетел ему в пах. Он после стычки в борделе так ни разу туда и не заглянул — уж слишком отчётливым был хруст и слишком болезненно он переживал удар.

Первое время Павел даже не смог сориентироваться, побежал с полунагруженной телегой к самой большой куче, начал вываливать туда уголь.

Мимо проходящий охранник за это сбил его с ног и извалял в пыли.