Катерина молчала.

— Если будешь молчать, сука, лицо разобью, — оповестил её стражник.

— Отче наш, сущий на небесах, да светится имя твоё, да придёт царствие твоё, — начала читать молитву, вперив взгляд в пол, мама Павла.

Охранник, которого окликнули Романычем, и который имел весьма большой лишний вес в боках, в животе, на подбородке, да и везде в принципе, схватил её за волосы.

— Ещё одно слово скажешь, убью, — прорычал он.

Мама сидела несколько мгновений молча, первый охранник занёс над её головой дубинку, она дрогнула и сказала:

— Б, п, е, ю, я… — Так она выбралась из затруднительного положения. — К, ч, щ…

— О какая, посмотрите на неё, — стражник опустил дубинку и заливисто рассмеялся. — Вот умора, ну не могу просто.

Григорий стоя, молча рассматривая угольную пыль у себя под ногами. Мать продолжала перечислять буквы.

— А давай-ка так, — придумал вдруг охранник. — Назови одну гласную и повторяй только её.

— Пусть будет «а», — второй стражник рванул её за волосы и она выдала ему это «а». Затем он повалил её на спину, взобрался сверху и начал срывать с неё одежду.

— А, а, а, а, — она продолжала исполнять приказы.

— Ну что же ты, Гришка, — сказал охранник, доставая из кармана и пряча за спиной большой острый нож. — Что же ты не вступаешься за любимую женщину. Ну-ка, вступись. Устрой революцию.

Романыч стянул с матери Павла нижнее бельё ухватил её за её иссохшие исхудавшие достоинства.

— Давай, Гриш, — давил первый. — Не будь терпилой. Вступись.

Григорий не повёл и глазом, продолжал рассматривать угольную пыль под ногами.

— А, а, а… — стонала Катерина, пока охранник стаскивал с себя штаны и плевал на нужное место.

Павел не понимал, почему бездействует отец, но он следовал примеру отца. Стоял и ждал, думал, что сейчас что-то случится, сейчас произойдёт чудо. Но чуда не происходило.

Первый стражник взял нож поудобнее, не вынося из-за спины и сказал:

— Так, ребята, а что это мы все стоим и смотрим, да к тому же молча. Давайте, например, покричим что-нибудь. А? Как вам идея? Я слышал, что укрепляет командный дух! Давайте покричим «Терпила»! Ну-ка, хором, терпила, терпила. Хором, сукины дети, кто не будет кричать, зарежу!

Человек в форме, которого назвали Романычем, нервно пихнулся в женщину тазом, протиснулся внутрь. Его лицо растворилось в улыбке. На Чернухе начали раздаваться хлопки.

— Терпила! Терпила! — Скандировала толпа. — Терпила! Терпила!

— Гриша, ну какой же ты ублюдок, посмотри на себя, — протянул охранник. — Твою жену трахают у всех на глазах, а ты ничего не делаешь, просто стоишь и молчишь. Сказал бы хоть что-нибудь!

Павел чувствовал себя ужасно паршиво. Но отец стоял и бездействовал так… уверенно, что Паша не сдвинулся с места. Да и все стояли, никто не двигался с места. Все только скандировали, называя его отца терпилой.

— Так, — скомандовал охранник. — Сергеич, ну-ка присунь ей спереди.

Сергеич послушно расстегнул ширинку и встал на колени перед её лицом, к этому моменту Катю уже перевернули на живот и поставили на четвереньки.

Первый сжал нож в руках так крепко, что его костяшки побелели.

Жена Григория, мать Павла, продолжала говорить «а», «а», «а», но это было уже больше похоже на утробные звуки, предвещающие рвотный рефлекс.

— Ладно парни, заканчивайте, — махнул на всё это дело первый стражник. Он обернулся к музыканту, посмотрел на его белее белого лицо и сказал: — Не понравилось представление? Да, я тоже не люблю, когда меня без работы оставляют. Но сегодня ты, парень, остаёшься без работы, — он хлопнул его по плечу и пошёл по своим делам.

Романыч и Сергеич заканчивали как им приказывал стражник, первому понадобилось ещё две минуты, а второму три. Они быстро собрались и пошли, дальше патрулируя местность. Павел, не задерживаясь ни секунды, отводя взгляд, не зная заметили его или нет, потащил повозку дальше. Весь оставшийся день он таскал уголь в четко обозначенной секторе, туда, где он мог встретить своих родителей, он больше не заходил.

Не спалось. Охранники сегодня были почему-то ужасно добрые, закрывали глаза на тихие разговоры и даже на игру в карты. Как Павел узнал позже, в карты тут играли часто, только умеючи и намного тише, чем сейчас.

И если охранники играли на что-то, что-то выигрывая или проигрывая, то заключённые играли всегда в минус. На собственную честь или даже жизнь. Главной их забавой было играть в Умри.

Суть игры была проста до нельзя. Её правила музыкант понял спустя несколько подслушанных партий.

Группа людей играла в дурака, на выбывание, пока не останется один человек. Он оставался в дураках, то бишь являлся проигравшим. Проигравший уже в любом случае будет наказан, но прежде необходимо выбрать способ наказания. Чем больше человек играло, тем больше было способов, ведь всем кроме проигравшего присуждались числа. От одного и хоть до десяти. Так разнилась степень наказания. Кто выигрывал, то число, с которым играл победитель, и определяло степень наказания.