— О как, — усмехнулся стражник. — Пошли-ка, проверим.

Ко входу на Свалку стали стягиваться зеваки — охрана любила устраивать публичные казни, так что позволяла им полюбоваться мучениями других, тем самым сбрасывая собственную ношу.

Бориса, избитого, оставили у входа, Павел вместе со всеми охранниками пошёл внутрь купола, где хранился хлам.

— Обыщите тут всё, — приказал главный.

Они начали рыскать среди развалин, выкорчёвывать железные прутья и брошенные когда-то остовы старых механизмов, стальные пластины.

Павел, потея и сутулясь, а заодно отдыхая от работы, оглядывал местность. Внезапно он наткнулся на музыкальный предмет — скрипку, которая нетронутой возвышалась над одной из мусорных куч. Он начал разминать затёкшие пальцы и кисти.

— Нету, босс, — изрёк один из стражников, поправляя кепи.

— Нет, есть, — главный не согласился, почесал нос, раздумывая над дальнейшими действиями, а после, будто прозрел, раскрыл глаза пошире и прикрикнул: — Всем молчать, ничего не трогать, сделайте мне мёртвую тишину. Мёртвую!

Мертвая тишина была создана, но стояла она совсем недолго.

Скрипка заиграла в безумном порыве. Разливаясь тягучей струнной музыкой, прерывая тишину, будто бы срывая серые тусклые занавески. Переходя с одного звучания на другое, со второго на третий, она привлекала всё большую публику — люди со всей Чернухи начали стягиваться на Свалку, следить за руками Павла, за выражением его лица. А лицо у него было сейчас совсем иное. Другое, не такое, когда он не играл, когда не был музыкантом, а если и был, то лишь по давно утерянным воспоминаниям.

Скрипка пела в его руках, стегая плетью зачерствевшие души, срывая каменья равнодушия и жестокости с людских сердец.

— Это же Павел, Павел Скрипач!

— Точно, я его знаю.

— Эй, Паша, ты помнишь меня? Помнишь?

— Играй, мой хороший, играй, — плакал кто-то, плакали и другие. Павел играл.

Из толпы, прорезая её своей твёрдой поступью, навстречу собственному сыну вышел отец. Не признав его поначалу, тогда, из-за обезображенного в глав. департаменте лица, Григорий признал его музыку. Музыку, которую мог играть только его сын, которой владел только и только он. Люди плакали, но вместе с их слезами выходило то, что они давным давно закопали внутрь себя, держали глубоко в себе.

Скрипач, не останавливаясь в игре, начал спускаться с мусорной кучи, кое-где неумело, оступаясь, но всё же стремительно.

Они приближались.

Смычок скользнул по скрипке последний раз, Павел и его отец встретились, врезались в объятия друг друга.

Это было лучшее, что происходило с Павлом за последнее время.

Тишину, по обычаю после Пашиной игры прерываемую лишь тяжёлыми вздохами и всхлипами, прервал грубый глухой кашель.

Все обернулись — это был Руперт, механик, трудившийся у Многонога, пока его никто не замечал. Он вставил туда какую-то деталь, включил передатчик, тыкнул на какую-то кнопку и разразился пламенем:

— Ну всё, скоты, пришло моё время. Сейчас я вам припомню, как вы нас мучали, как плетью стегали, хана вам, суки.

Он включил машину, Многоног запыхтел, тужился несколько секунд, откашливаясь угольной пылью, и внезапно утих.

Главный рассмеялся:

— И то верно, сейчас-то точно посмотрим, — он подал сигнал и его люди разоружились.

Григорий, отец Павла, отпихнул сына в сторону, взобрался на кучу в несколько прыжков, пока охранники зевали, и закричал:

— Люди! Это наш шанс! Те, кто были со мной, те, кто есть сейчас, те, кто предали меня, я всех прощаю. Пришло наше время, пришло время отобрать власть у этих уродов. Сейчас или никогда, братья, сейчас или никогда! Хватайте оружие, оно лежит прямо у вас под ногами, в атаку!

И охрана, и заключённые стояли некоторое время, опешив. Первые, опомнившись чуть раньше, похватались за оружие и пошли в атаку. Стражники по команде главного стража сгруппировались, отошли к стене и начали держать оборону. Тех, кто подходил близко, стегали кнутами, а тем, кто успевал избежать кнута или увернуться, прилетал ещё более хлёсткий удар дубиной.

Толпа заключённых, ослабленная и обессилевшая, впервые за долгое время взявшая в руки что-то кроме кирок и тачек, сломала нос наступления о четко высеченных солдат. Словно волна налетевшая на скалу, сразу несколько десятков заключённых брызгами легли у стен — не дышали, до смерти забитые или удушенные. Люди начинали наступать всё неохотнее и неохотнее, вот-вот, и начнут отступать назад.

Григорий сорвался с места, схватил какой-то обломок железа, взявшись за него, точно за двуручный меч. Отец побежал вперёд толпы, под удары дубин и кнутов, окрикивая остальных бежать за ним, ударить по иродам с новой силой.

Чтобы добавить людям уверенности и вселить в них надежду победы, Павел прильнул смычком к скрипке — Чернуха занялась музыкой, точно огнём. Охваченная этим пламенем, жизнь в сердцах людей заблудила с новой силой. Теперь они готовы были отдать свою жизнь, но лишь бы отомстить людям в форме.