Когда ее увозили, на лице у нее появлялась то паника, то ненависть! Она умоляла их, молила этих полицейских с каменными лицами, просила о помиловании. Тот филантроп-вегетарианец из государственной защиты, которого ей назначили, выглядел почти так же плачевно, как и сама Дженни, и думал во время суда исключительно о своей карьере в корпоративном праве. Рядом со мной сидела Мария, она сразу разразилась слезами, никак не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

– Они не могут ... не могут ...
– бессмысленно повторяла она.

Элейн, ее тетя, невестка Дженни - худая, бледная женщина, которая напоминает кухонный нож, - вытирает ей глаза платком. Слава Богу, Гранта, как и во время суда над Диксоном, в зал заседаний не привели, оставив в Ноттингеме с братом Дженнет, Мюрреем.

Никогда не думал, что это все обернется именно так. Я и сам весь дрожу, пока провожаю почти без сознания Марию и Элейн к «Таверне Декон Броди», что на Королевской мили. Этот ресторан - настоящая подобие зала заседаний, здесь тоже несколько дверей, полно преступников, хозяйничает бывший адвокат, да еще и сколько туристов случайно попали сюда, сами не понимая, как такое произошло.

На свой страх и риск я берусь выпить нам с Элейн и колу для Марии, которая, к моему удивлению, сбрасывает один из бокалов на пол.

– Что ты делаешь? Ее вообще не должно здесь быть, - говорю ей я, оглядываясь по сторонам, пока Элейн говорит ей что-то скучное со своим восточным мидландским акцентом. Мария сидит на стуле с высокой спинкой, она вся пылает от гнева.

– Я не вернусь в Ноттингем! Я остаюсь здесь!

– Мария ... лю-ю-юбо-овь ...
– растягивает гласные в своем ужасном говоре Элейн.

– Говорю тебе, никуда не поеду!
– Она хватает еще один пустой стакан, косточки ее пальцев белеют, когда она пытается сжать его в руке.

– Оставьте ее на пару дней у моей матери, - прошу я пораженную тетю Элейн и затем тихонько добавляю: - А потом я посажу ее на поезд. Она к тому времени уже немного успокоится.

В неживых круглых глазах невестки Дженни появился огонек:

– Если это удобно ...

Не то чтобы я собирался немедленно звонить маме по этому поводу. Вряд ли Мария станет для нее приятной гостьей. Но в любом случае время выбираться отсюда. Пока мы идем по улице Маунд к Принсез-стрит, Мария совсем расклеивается; сквозь слезы она проклинает Диксона, прохожие пялятся на нас. Мы провожаем тонкую, анемическую Элейн до автовокзала, она благодарно устраивается на мягком сиденье «Нэшнл-Экспресс». Мы стоим на платформе, пока автобус не тронется с места, а потом Мария скрещивает руки на груди, смотрит на меня и спрашивает:

– И что теперь?

Я не повезу ее к маме. Им и так неудобно из-за недавнего переезд. Мы прыгаем в такси и направляемся к ее старому родительскому дому, который сейчас, правда, остался без родителей. Конечно, я понимаю: чтобы заставить ее сейчас что-то сделать, надо предложить что-то диаметрально противоположное.

– Тебе надо в Ноттингем, Мария. Твою маму выпустят всего через несколько месяцев.

– Не поеду! Хочу увидеть маму! Не поеду никуда, пока не найду этого ебаного Диксона!

– Хорошо, тогда давай возьмем кое-какие вещи у тебя дома, а потом поедем к моей маме.

– Я останусь у себя дома! Я могу сама справиться!

– Не дури с Диксоном.

– Я убью его! Это из-за него такое случилось с нами! Это все он!

Таксист подозрительно смотрит на нас в зеркало, но я пристально смотрю на него в ответ, поэтому этот любознательный мудак быстро отводит жалкий взгляд на дорогу.

Такси мчит нас к «Кейблз Винд Хауз», я покорно плачу за проезд. Мария выходит из машины, громко хлопнув дверью, и быстро идет к подъезду. Мне приходится почти бежать, чтобы успеть за ней. На несколько ужасных секунд мне кажется, что она закрылась в квартире, но она ждет меня на лестнице с надутыми губами. Мы добираемся нашего этажа, и она открывает дверь.

– Оставь Диксона мне, - мягко прошу ее я, когда мы оказываемся в холодной квартире.

Она садится на диван и хватается за голову, я вижу, как она выпячивает нижнюю губу, будто собирается плакать. Ее тело дрожит, она больше не может сдерживать слезы. Я включаю свет и осторожно сажусь возле нее.

– Это вполне естественно - желать отомстить, я действительно тебя понимаю, - говорю я ровным, мягким голосом, - но Кок был и моим другом, и к Дженни я очень хорошо отношусь, поэтому я сам разберусь с Диксоном, не надо тебе сюда лезть! Она резко поворачивается ко мне, вся в соплях, и начинает трястись, как красавица из «Экзорциста», и кричать:

– Но я уже в это влезла! Мой отец мертв! Мама - в ебаной тюрьме! А он, сука, там, - она тычет пальцем в большое окно, - ходит по улицам, как свободный человек, пьет пиво пинтами, будто ничего не произошло!

Вдруг она подскакивает и бежит к двери. Я - за ней. Но она в умопомешательстве летит вниз по лестнице.

– Ты куда, Мария ?!

– ПОЙДУ И ПОГОВОРЮ, БЛЯДЬ, С НИМ!

Внизу она выбегает из вестибюля и бежит в переулок, в паб, я едва за ней успеваю.

– Ради Бога, Мария!
– кричу я и хватаю ее за худенькое плечо.