Стены «Берлоги» повидали многое.

Я устроился барменом. Особых навыков Люк от меня не требовал: знай себе разливай пиво для дальнобойщиков, джин с тоником для «дамочек» и паленый виски для тех, кому хочется приключений. От того виски голова на следующий день гудит так, что смерть кажется тебе благословением.

Веселые были времена.

Я разнимал дерущихся проституток, сутенеров дерущихся проституток, местных наркош и бандитов, отмывал полы от пива, блевотины и крови, чинил и чистил те самые сортиры, иногда подменял на кухне ушедшего в очередной запой повара, проверял счета и вел учет, спал в коморке, в которой сейчас, по старой памяти, иногда работал, держал старые документы и проводил собеседования, разбирался с местечковой мафией.

Тогда, десять лет назад, здесь редко появлялись оборотни, только такие же отщепенцы, как и я, но они не задерживались. А вот я задержался. Сначала, чтобы просто выжить, потом – чтобы получить это место себе.

От местных бандитов избавиться получилось просто, но процесс был чертовски долгим. Пришлось выслеживать и отлавливать по одному, с кем-то достаточно было просто поговорить, кого-то пришлось убить. Старина Люк долго не мог поверить своему счастью, когда однажды в день сбора дани никто не появился. И через неделю, и через месяц, и через полгода. Я же продолжал протирать стаканы со сколами и молчать.

Люк был человеком. В принципе, неплохим малым: он принял меня на работу, позволил ночевать в подсобке, платил немного, но столько, сколько мог. Бывший хозяин «Берлоги» любил закладывать за воротник, погонять шары на бильярде, отстойное кантри и пережаренную картошку. А когда надирался, садился в самом конце барной стойки, рядом с допотопным телефоном, которым никто никогда не пользовался, открывал засаленный и замусоленный сборник коротких рассказов папаши Хэма и читал. А примерно через полчаса такого чтения отключался прямо за стойкой. Как-то Люк сказал, что так он видит, как Хемингуэй сидит напротив и черкает, черкает в своем блокноте и на чеках... Может и видел, кто его знает. Иногда мне казалось, что Люк – динозавр, что он гораздо старше, чем говорит и выглядит, хотя уже тогда выглядел он на добрую сотню.

Через пять лет после моего появления здоровье у старика стало совсем ни к черту: отдышка, слабость, утомляемость, пятна на ладонях, он стал еще более рассеянным, чем был, нередко из носа текла кровь, его запах изменился… стал еще более кислым… нездоровым.

Я почти пинками тогда затолкал его в больницу, чуть ли не привязал к байку и не отвез силой.

У Люка диагностировали цирроз печени.

Еще бы чуть-чуть и старик скатился бы в третью стадию, где пересадка, хождение под себя и прочие «радости жизни». Вот только не было бы той самой пересадки – Люк был слишком стар для этого.

В общем, успели мы вовремя. Через год бывший хозяин «Берлоги» вернулся в строй и стал почти другим человеком. Смерть его напугала. Сильно напугала. Настолько, что он соблюдал диету и режим, посещал ААА, а глядя на бутылки с виски горестно вздыхал, теребя в руках чертов сборник Хемингуэя. Хватило, правда, старика Паттерсена ненадолго. Примерно месяца через два после того, как он вернулся, я застал его с другой стороны барной стойки, тянущегося за бутылкой с пивом.

Люк вздрогнул тогда, как девчонка, уронил бутылку, опустил голову. В глаза мне не смотрел, пролетел мимо, как все та же девчонка, и выскочил за дверь с удивительной прытью для мужика его возраста. С того момента каждый раз перед уходом я пересчитывал бутылки в баре, на кухне и на складе, а с утра пересчитывал снова. Мы не говорили с ним о том, что произошло. Паттерсен не решался, я не хотел давить. Я видел, как каждый день старик сражается с собой и своей зависимостью. Неприятное зрелище, отвратительное. Потому что чаще всего мне казалось, что еще немного, и он проиграет.

Через два месяца Люк сел за барную стойку, на свою любимое место, и положил передо мной папку.

– Я отдаю тебе мою девочку, - он называл «Берлогу» «моя девочка». Это поначалу дико забавляло, потом привык. – Позаботься о ней… - мужик говорил словно сам с собой, снова не смотрел на меня. – Хотя о чем это я… Ты обязательно позаботишься. Я знаю. Как заботился все это время, как заботился обо мне.

– Люк… - я не знал, что ему сказать. Не знал, что ответить. Мысль была только одна: куда, мать его, старый пердун собрался? Какая-то очень тревожная мысль. И, видимо, что-то прозвучало в моем голосе или отразилось на лице, но старик тут же вскинул голову.

– О нет. Нет-нет, - замахал он сморщенными руками. – Это не то, о чем ты подумал, - улыбнулся подрагивающей улыбкой, во всегда слезящихся блеклых голубых глазах сверкнуло ехидство. – Я просто собираюсь переехать.

– Переехать? – нахмурился я, все еще не понимая и радуясь: судя по всему, переезжать он собирался не на кладбище. 

– Ага. Я не собираюсь на тот свет. По крайней мере, не в ближайшие лет шесть-семь, но… Тебе приходится вставать на час раньше и уходить на час позже, мой мальчик, с тех пор, как… - он пожал тщедушными плечами, не договорив. Люк никогда не был особо в теле, а из-за диеты стал совсем тощим. Хрупкий седовласый старичок, с седыми кудрями и аккуратной бородкой. Паттерсен был похож на Кристофера Ллойда, но никак не на владельца бара. Особенно сейчас.

– Это не проблема, поверь, - улыбнулся через силу я.

– Для тебя нет, - кивнул Люк. – А для меня да. Мы оба знаем, что я не сдержусь. Теперь «Берлога» и подобные ей места для меня под запретом.

– Куда ты поедешь?

– На юг… - он отвернулся, бросил взгляд за окно, голос звучал твердо, - куда-нибудь…

Эта фраза взбесила меня. Просто вывела из себя. Все еще не знаю, как удержался тогда.

– Что значит куда-нибудь?

– В Саммервэлли живет муж моей сестры. Может, к нему…