— Я был влюблен в осетинку.

— Да ну! — так же шепотом произнес генерал.

— Да, да. Она была прекрасной.

Перед мысленным взором генерала встали Зарамаг, ущелье, горы… Тряхнул он головой… Воспоминаниям не было отпущено времени.

— Одним словом, сегодня-завтра нам придется очень трудно, — он смотрел мимо профессора. — Противник рвется к Москве, и Ставка приказала на нашем участке сковать часть его сил, удержать Ракитино как можно дольше. Приказ выполнить мы обязаны.

— Да, конечно, — проговорил комбат.

— Ну, хорошо, вы останетесь здесь. Устраивайтесь, обживайте свои окопы. Прошу объяснить каждому, товарищ Курочкин, что дороги и обочины заминированы. Не подорвались бы свои на них. Каждый человек дорог нам… — задумчиво проговорил Хетагуров.

Он подумал, что через двое суток, а возможно и на рассвета следующего дня на этом месте оборвется не одна жизнь. Кто знает, что будет с Курочкиным, профессором… А может случиться, что профессор на осетинском языке произнесет над ним слова прощания, а Курочкин будет рассказывать о нем своим внукам.

Война…

— Не маленькие, видели, как минировали, — комбат протер очки, снова нацепил на нос.

— Береженого бог бережет, — мягко сказал генерал.

— Это-то так…

— Вот и хорошо… Действуйте спокойно, осмотрительно. Представьте себе, что вы родились на фронте и всю жизнь воюете. Поверьте, немец тоже думает о смерти, ему тоже не хочется умирать. Он лезет вперед, пока не встретит сильную оборону, а как получит по зубам, так и храбрость куда девается! Вот так-то, дорогие товарищи.

— Товарищ генерал, — громко сказал Курочкин. — Вы хотите успокоить нас, забыв, что батальон состоит из коммунистов и комсомольцев. Мы все как один добровольцы.

— Простите, товарищи. Я никого не думал обижать, но мой долг… Рядом с вами будут бойцы обстрелянные и командиры опытные. Одним словом, желаю успеха!

— До свидания, товарищ генерал.

— Фaeндараст [48] , — громко сказал профессор.

— Бузныг [49] , — генерал сжал ему руку.

У траншеи его ждал ординарец: он подвел коня, придержал стремя.

Трусцой ехали по шоссе в сторону Ракитино. Навстречу попались небольшие санные обозы и четыре грузовика. В кузовах сидели бойцы, а на прицепах подпрыгивали орудия. Провожая их взглядом, генерал с горечью подумал, что усиление обороны за счет перегруппировки собственных войск, временный выход из положения…

Всадники достигли одноэтажной окраины города и напра-

[ В скане пропущена страница 306 ]

Танк несся на второй скорости. Хетагуров, чуть высунув голову, наблюдал за ним. Когда же до окопа осталось метров десять, танк круто развернулся. Бойцы с облегчением вздохнули.

— Матюшкин! — позвал Хетагуров. — Скажи этому трусу, что я его отправлю под трибунал.

Маячивший в люке водитель услышал Хетагурова, со слезой в голосе произнес:

— Не могу, понимаете!

— Выполняй приказ! Обстановка какая, знаешь? Проскочи на большой скорости. — Матюшкин положил руку на пистолет. — Ну!

Это возымело действие, лязгнули гусеницы, танк развернулся, сотрясая землю, занял исходную позицию метрах в ста и понесся на окоп.

Бойцы медленно приседали. Когда же скрылся под танком окоп с генералом, все ахнули.

Звон разбившейся бутылки вывел их из оцепенения: ее метнул в уходящий танк генерал.

— Ура!

Выбравшись из окопа с помощью Матюшкина, генерал направился к своему коню.

— Вот что, Матюшкин… Ты боец, а не денщик, и тебе лучше быть во взводе.

— Как прикажете!

— Пойми меня правильно, милый.

— Понимаю!

— Пользы от тебя больше будет.

— Ясное дело.

От взрывов звенело в ушах, к горлу подкатывал ком, того гляди, вывернет. Эх, распластаться бы в окопе, закрыть глаза и уснуть, а там будь что будет.

Уже наступили сумерки, а он все еще не мог прийти в себя, восстановить в памяти закончившийся днем бой. Кажется, сначала разорвалась бомба… Бомба? А почему он не видел самолетов? Это был снаряд, а уже потом прилетели самолеты.